— Тогда узнаешь…
— Ну бей!
— Да нет, бей ты…
Долго раскачивались, проталкивались по очереди к Ладку, решительно гасили папиросы, примерялись, наконец сцепились. Ладко сгреб нескольких парией и прижал их к стене. Прижал — и держит. Хлопцы упираются, стонут, отрезвели даже, а Ладко не знает, что с ними дальше делать, и сердце у него бьется ровно и мягко, как во сне…
— Ну что, — спрашивает, — взяли?
А хлопцы:
— Да не очень напирай, слышь, ведь клуб завалим!
На том и разошлись. Ладко вдруг стал печальным, нацепил баян через плечо и заиграл, уходя на свой край, а хлопцы вновь опьянели, долго еще выхвалялись перед девчатами, что все-таки их взяла и что они тоже не лыком шиты…
…Уже и луна поднялась высоко, вышла из-за деревьев в овраге и стала посреди неба, выкрадывая на свет девичьи монисты, сережки, стеклянные броши. Хлопцы начали пиликать на баяне, затянули песню, лишь бы отманить Ладка от девчат:
Проснулся удод, тоже к песне подстроился, перебивает хлопцев:
— У-ду-ду… у-ду-ду…
А Ладко не слышит ни удода, ни песни печальной, хотя любит петь ее, а еще больше — подыгрывать на баяне. Не слышит, потому что случилось с ним удивительное: обнимая знакомые плечи «своих» девчат, неожиданно наткнулся на незнакомые… Узенькие, хрупкие, они сразу словно окаменели, как только их коснулись тяжелые, глухие к собственной силе руки, а в грудь Ладку решительно уперлись две маленькие теплые ладони.
— Оставьте, как вам не стыдно! — прошептала девушка, низко опуская голову.
— Ишь ты какая! — удивился хлопец. — А ну как и вправду цаца?..
Достал спички и, как делал всегда со «своими» девчатами, посветил возле самого лица «чужой».
Девушка резко отвернулась, но Ладко успел увидеть большие испуганные и кроткие глаза, какие бывают у послушных сирот и подстреленных птиц.
— Это я нечаянно… — буркнул примирительно и даже немного отодвинулся от нее. — Да разве ночью разберешь…
Потом еще несколько раз чиркал спичкой, делая вид, что никак не прикурит. Но девушка каждый раз отворачивалась или закрывалась локтем, так что Ладко видел только тоненькую белую шею и блестящие роговые шпильки в густых синеватых при луне волосах, тщательно собранных в простой узел.
— Чья вы, что я вас не видел? — осмелился наконец спросить и отодвинулся, не зная, как еще показать свою деликатность.
— Я нездешняя, — тихо сказала девушка. — Меня прислали сюда преподавать музыку и пение.
— А! — обрадовался Ладко откровенно, по-детски, как привык это делать всегда, когда ему и вправду было радостно. — И как вам у нас?
— Ничего, — девушка виновато улыбнулась. — Дико только немножко…
— А вы не бойтесь! — воскликнул Ладко, вдруг заволновавшись, и хлопцы под оградкой, притихшие было на перекур, откровенно и грубо хохотнули. — Не бойтесь, говорю.
Девушка осторожно вздохнула, взглянула искоса на Ладка и сложила руки на коленях, как первоклассница.
Вот уже и луна стала в небе, как дозорный, и ветер улегся, притих до рассвета. Где-то за речкой глухо отозвался из-под стрехи первый петух. А удод умолк ~ должно быть, тоже устал.
— Вы хорошо играете, — сказала девушка немного погодя.
— Если бы так! — печально откликнулся Ладко и, уже не смея придвинуться ближе (учительница ведь!), горячо зашептал: —Вот скажите мне, почему так: когда играю и не слушаю, выходит что-то интересное-интересное… И красиво вроде бы. А стану прислушиваться — бежит от меня… И пальцы как судорогой сводит, будто я, как тот Кожемяка, целый день кожи мял…
— Тогда откуда вы знаете, что — красиво? — лукаво улыбнулась девушка.
— Да я и не знаю, — вздохнул Ладко. — На слух не беру, а так, догадываюсь.
— Это вы просто не доверяете себе. Вернее, не смеете довериться… А вы посмейте! Это, конечно, грубо, условно, но понимаете… оно может и не прийти… Ко мне, например, не пришло, хотя я училась хорошо и пробовала дерзать… Не пришло.
Девчата давно пересели от сирени к оградке, пошептались, пофыркали, всячески давая Ладку знать, что это они над ним, над его ухаживаниями за «чужой», и запели ту же песню, что и хлопцы, но уже на свой лад:
Потом улица стала расходиться. Девчата — вздыхая, потому что не натанцевались; хлопцы — горланя песни, потому что не охрипли, как всегда, подпевая баяну. Девушка тоже пошла следом за всеми, опустив голову и не оглядываясь на Ладка, — видно, стыдилась, — а он стоял возле клуба с баяном на груди, освещенный луной и печальный, потому что не отважился проводить ее до школы или хотя бы до полдороги — не посмел…
