Иногда приходят Уточке тоненькие письма с треугольными штампами и переводы — всегда ровно на десять рублей. Сыновья писали, что служба идет нормально, что дети, то есть ее, Уточкины, внуки, которых она никогда не видела, растут и что войны — пусть мать не беспокоится — скоро не будет. В конце каждого письма обязательно приписывалось, чтобы мать берегла себя, ходила в лавку не проезжей дорогой, а лугами, чтоб топила в лежанке не для того лишь, чтобы стены были сухие, но и для душка и т. п. А дальше, в самом низу, после сыновьих поклонов, уже другим почерком писалось: «Дорогая мама! Примите также привет и от ваших невесток, Лили и Нюси, и от ваших внуков Юрика и Геника. До свидания».
Получив письмо, Уточка просила соседей прочитать его раз и другой, потом принималась диктовать ответ, который начинался всегда одними и теми же словами:
«Дорогие мои дети и внученьки мои бриллиантовые. Кланяется вам низенько ваша мать и бабушка и ждет вас в гости хоть на денек, если уж нельзя вырваться на дольше, потому что страх как хочется увидеть внучков — так хочется, что вот взяла бы и полетела…»
В этом месте соседка перебивала Ганну и спрашивала осторожно:
— Как же вы их, титко, увидите незрячая?..
— Да уж хоть ощупаю да голосочки послушаю, — улыбалась в потолок старая, нисколько не обижаясь на замечание.
Дальше она сообщала о том, что недавно назначили ей пенсию от колхоза, и просила, чтобы денег больше не слали, потому что ей хватит и казенных, а купили бы себе больше теплой одежды на зиму и харчей, которые «повкуснее». В лавку ж ей волей-неволей приходится ходить шляхом, так как луга перепахали и засадили осокорями, теперь негде и щавельку на борщ ущипнуть. Однако пусть они не волнуются: если мать и вырвется кое-когда в лавку за хлебом или селедкой, то шоферы видят ее еще издали и объезжают или останавливаются и тутукают…
И опять кланялась низенько, теперь уже не только сыновьему семейству, а и товарищам по службе, «которые без матерей выросли», и опять просила приехать хоть на денек, обещая внукам новый сачок на рыбалку, невесткам — по старинной вышитой сорочке и по два роменских рушника, «потому что они скоро выведутся», а сыновьям церковно-чистый воздух, настойку и соленого терна на закуску.
После того, как письмо было отправлено, Уточка принималась прихорашивать хату: споласкивала ведро, в котором время от времени собирался на дне рыжий колодезный ил, мыла пахучий вербовый кружок, которым накрывалась вода, скребла стол, табуретки, лавку, смазывала доливку, держа кисть в правой руке, а левой ощупывая уже смазанное, чтобы не оставить ненароком Сухой латки; протирала цветные картинки, приколотые к стенкам иголками акаций; только портреты сыновей, завешенные рушниками, да еще иконы не трогала, боясь Свалить на пол, и паучки спокойно ткали на них густую, словно рыболовная сеть, паутину.
Однако больше всего любила Уточка тот день, когда, по ее расчетам, сыновья должны были получить ее ответ и выехать домой. Тогда она надевала чистенькую одежду, обувала новенькие офицерские сапоги с тупыми форменными носками и, прихватив по посошку в обе руки, Медленно шла в лавку за гостинцами — пряниками, горилкой и твердым, как замазка, повидлом: ей почему-то казалось, что более изысканных лакомств, чем «фабричное» повидло, для невесток и быть не может…
Каждый раз, как только Уточка, нащупав тропку, входила в село, ее тотчас окружали дети, игравшие на выгоне: то пристроятся за бабушкой и на цыпочках, хихикая, передразнивают ее осторожный шаг; то забегут Наперед и высунут ей язык, чтобы убедиться — совсем слепая она или не совсем; то отбегут ровно на столько, чтоб до них не достала старухина палка, и начинают Тоненькими голосами дразнить:
— Вуть-вуть-вуть-вуть…
— Тась-тась-тась…
— Гиля!
Уточка не сердилась на эти шалости, потому что знала: этим только подстегнет малышей, и тогда от них вовсе не отвяжешься, а только улыбалась в небо или останавливалась и спрашивала:
— А чьи это вы такие голосистые да бедовые? А поди-ка сюда, за поводыря бабе будешь! — И шла себе дальше, почти не отрывая ног от земли, чтобы не потерять тропку.
Когда же на дороге встречался кто-то знакомый и обращался к ней, здороваясь или просто покашливал через тын, давая о себе знать, Уточка охотно останавливалась поговорить, зная, что ее непременно начнут расспрашивать, куда это она вырядилась да зачем, вот и будет случай сыновьями похвалиться и посоветоваться, как лучше гостей привечать: то ли курочку к чесноку сварить, то ли холодцу к хрену, то ли на молочное налегать, ведь кто знает, что городским больше нравится.
Если на такой разговор попадалась женщина, то охотно советовала старой и то и другое; мужчины же больше расспрашивали про сыновей: где они и кем служат, в каких частях и какое получают жалованье.
— Да при таком жалованье жить можно, — охотно рассказывала старая. — А кем служат, как вам сказать… Грицко, младший, тот вообще молчит, если спросишь. А Мусия, старшего, спрашивала, — не признается. Нельзя, говорит, мама, запрещено. Так я уже и не надоедала.
