У генерал Макинтайра очень креативный словарный запас. Даже после пятнадцати лет работы с Джоном Вейманом я глубоко впечатлен. Я не до конца понимаю стремление людей заменять свой словарный запас в состоянии стресса, но я уже знаком с большей частью этой стрессовой лексики.
Генерал Макинтайр посрамляет мои скудные познания, отдавая приказ своему адъютанту отправить гневное сообщение министру ксенологии, требуя немедленного и полного анализа отчетов Бессани Вейман.
— Мама-медведица, — бормочет он, — потребуется время, чтобы разобраться во всем этом.
— Я знаю, — соглашается мой командир мрачным и сердитым тоном.
— Доберитесь до Айзенбрюкке как можно быстрее, полковник, и давайте молиться Богу, чтобы эти люди были еще живы. Макинтайр, конец.
Джон прерывает передачу и начинает читать. Я сжимаю отчеты и сам просматриваю их на более высокой скорости, выискивая важную информацию с гораздо большей скоростью, чем человеческий разум может воспринять такие данные. Несмотря на это, я еще не успел переварить пространные сообщения, которые поражают воображение, прежде чем мы достигли края долины, в которой находится станция Айзенбрюке. Я внимательно изучаю местность с помощью радара в поисках пандуса, который, как показывают наши записи, был построен для съезда тяжелой техники. Я нахожу его через ноль целых пять десятых секунды после прибытия.
— Я нашел пандус. Расчетное время прибытия на станцию Айзенбрюкке — три минуты.
Мой командир кивает, бледный от напряжения. Он продолжает читать, что на данный момент является лучшим способом использования его времени, поскольку из-за метели ничего не видно. Я медленно спускаюсь по трапу на высоте двухсот футов над долиной. Я испытываю глубокое беспокойство, потому что мои гусеницы шире рампы, что делает повороты мучительными даже без сильного ветра, бьющего по моему боевому корпусу. Мы кренимся и скатываемся вниз, обламывая бортики и скользя по редким участкам толстого льда, скопившегося в углах крутых поворотов. Костяшки пальцев моего командира, вцепившегося в подлокотники своего командирского кресла, побелели. Он перестал читать. Когда я наконец достигаю ровной поверхности, я почти в эйфории от радости, что мне удалось спуститься, не соскользнув и не раздавив моего командира. Однажды мы уже совершали аварийную посадку на Туле и я не хочу повторять этот опыт.
— Мой радар фиксирует большое количество обломков, — вынужден сообщить я ему почти сразу.
— Какого рода? — его голос становится хриплым от напряжения.
Я пробираюсь вперед, и мои гусеницы натыкаются на первые разрозненные остатки того, что, по-видимому, когда-то было большим количеством деревьев.
