Жилище отца Иана — а именно к нему направлялась девушка — ветхий домик с глинобитными стенами, построенный совместными усилиями паствы на восточном конце общинной земли, глядел своими окнами в направлении, противоположном морю. Зимой сильные порывы ветра с залива пронизывали его чуть ли не насквозь, а в бурю ветер сотрясал кое-как возведенные стены, угрожая обрушить шаткий потолок на голову хозяина. Отсутствие практической сметки у священника было причиной того, что ни около хибарки, ни внутри нее ничего не менялось целыми десятилетиями. Деревенский народ уже давно пришел к выводу, что стены постройки держались исключительно благодаря вере этого человека в сверхъестественное — то, что она еще стояла, в значительной мере опровергало законы природы.
Анна подошла к двери дома священника. Изъеденная червями трухлявая доска косо держалась на паре истлевших ремней, местами уже распадающихся на ниточки и волоконца. Анна постучала в дверь костяшками пальцев, оцарапав руку о неровную поверхность так, что выступила кровь.
Почти сразу же дверь со скрипом приотворилась и обветренное лицо сельского священника взглянуло на нее из открывшейся щели.
— Анна? — с ласковой улыбкой сказал он. — Что привело тебя сюда в этот час, дитя мое?
— Мне нужна помощь, отче, и у меня нет никого, кроме вас, кому бы я могла довериться. Только вы сможете понять меня. Прошу вас, помогите мне!
— Если это в моих силах, дочка. Пойдем со мной. Мы обсудим твои затруднения в господнем доме.
В умиротворяющей прохладе церкви Анна подошла к чаше для омовения рук и, окропив себя святой водой, рассеянно водила теперь подушечками пальцев по камню чаши, ощупывая вырезанные на ней большие цветы. Отец Иан зажег свечу.
— Анна, дитя мое, иди сюда.
Держа свечу в поднятой руке, отец Иан повел девушку в глубину своего царства и усадил ее на старую отполированную скамью сбоку от апсиды, рядом с алтарем. В нишах толстой каменной стены были устроены два стенных шкафчика, на деревянных дверцах которых, украшенных резьбой, висели замки.
— Садись, Анна, — предложил он, — и поведай мне, что привело тебя сюда.
Через четверть часа Анна закончила свое повествование. Из восточного окна на алтарь уже лился розовый свет. Она прислонилась к раскрашенному алебастру, вытерла мокрые от слез щеки и невесело улыбнулась.
— Прошу вас, пошлите весточку от меня в Хуэльгастель, патер.
Отец Иан одобрительно похлопал Анну по руке.
— Я знаю лучший способ. Я сам отправлюсь туда.
Глаза девушки засияли.
— Правда, отче? Но мне не хотелось бы, чтобы вы как-то утруждали себя из-за меня.
— Меня это не затруднит. Я собирался в Ванн на следующей неделе — надо доставить петицию нашему епископу. Попутно я смогу заняться и твоим делом. Но раньше этого времени я не смогу что-либо предпринять.
— На следующей неделе? О, это было бы замечательно! Спасибо, отче!
Отец Иан поднялся и направился к ближайшему шкафчику. Отворив дверцу, он достал флакон с чернилами, гусиное перо и пергамент, от которого оторвал узенькую полоску — пергамент был весьма недешев и бедный сельский священник не мог позволить себе быть расточительным.
— Теперь, милая моя, скажи мне, что именно ты хочешь сообщить своему мужу? Ты хочешь, чтобы он узнал, что ты беременна и о сложностях, которые возникли у тебя в семье?
— Если можно, напишите все как есть, отче. Пусть он узнает все.
К огорчению Гвионна сэр Ральф согласился возглавить эскорт леди Арлетты. Отъезд был назначен на следующую пятницу. Гвионн был в ярости — повлиять на решение своего господина он никак не мог, и ему придется вместе с ним покинуть Хуэльгастель. Он не мог изобрести достаточно веской причины, которая позволила бы ему остаться. Судьба нанесла Гвионну жестокий удар. Они с Мэри приложили массу усилий, чтобы он мог проникнуть в замок и устроиться в нем на службу, и то, что ехать с Арлеттой должен именно тот рыцарь, который взял его на службу, казалось верхом несправедливости.
Гвионн, с трудом скрывая свои чувства, стоял в замковом зале рядом с Ральфом и наблюдал, как дочь его врага прощается со своей бабкой. Ради такого торжественного случая старуху, всю закутанную в одеяла, специально снесли вниз из ее горницы. В первый раз Гвионн увидел сестру своей бабушки — та запомнилась ему ласковой и набожной старушкой. Он не находил никакого сходства между покойной и этой желчной старой дамой, тощей как кочерга. Она была худа настолько, что под покровом сухой ломкой кожи пергаментного цвета, обтягивающей ее лицо, можно было различить все кости. Бабушка Раймонда, напротив, была женщина полнотелая, с мягким спокойным голосом. Голос же Мари де Ронсье был резким и скрипучим.
Она протянула свои костлявые руки, чтобы обнять Арлетту.
— Прощай, дорогая моя, — промолвила Мари де Ронсье. — Да хранит тебя Всевышний, и да благословит он тебя родить своему мужу здоровых детей. — Глубоко посаженные черные глаза вдовой графини искоса глянули на Элеанор.
