– Или какую-нибудь международную жратву.
Ноль внимания. Даже не шелохнулась. Как они ни старались растормошить онемевшую Ретанкур, их усилия не увенчались успехом.
Они приземлились, наспех что-то проглотили, но Ретанкур так и не проронила ни слова.
– Вот повеселимся-то, – шепнул Вейренк. – Придется целыми днями таскать ее за собой как изваяние.
– Не исключено.
– Может, оставим ее тут? Сбежим потихоньку?
– Поздно, Вейренк.
Адамберг посмотрел на экран мобильника.
– Допрос потомка Сансона начнется в семь, – сказал он. – Сейчас почти пять, так что, учитывая два часа разницы, пора выходить в интернет.
На неподвижном лице Ретанкур что-то промелькнуло. Она чуть менее неохотно последовала за ними к столу, и Адамберг подключил вай-фай.
– У нас будет только звук, – сказал он. – Уровень громкости этой тёльвы оставляет желать. Давайте воздержимся от комментариев во время допроса.
– Не думаю, что лейтенант Ретанкур будет нам помехой, – отважился пошутить Вейренк в ее присутствии.
– Нет, – поддержал его Адамберг. – Виолетта идет с нами словно на Голгофу. Хотя Исландия – красивая страна.
– Очень красивая.
– Очень красивая, – повторил Адамберг.
– Увлекательное путешествие.
– Не то слово.
– На редкость.
– На редкость.
Допрос Рене Левалле, потомка палача, начался с опозданием. Его вели Данглар, Мордан и Жюстен.
– Я могу узнать, какого черта я тут торчу?
Хриплый голос, с парижским грассирующим выговором.
– Как вам уже сказали, вы находитесь здесь в качестве свидетеля, – начал Данглар.
– Свидетеля чего?
– Всему свое время. Ваша профессия, господин Левалле?
– Я работаю на бойнях Мерсена, в Ивлине.
– И кого вы там забиваете?
– Крупный рогатый скот, кого еще. И чтоб вы знали, у нас гуманный забой, все по закону.
– То есть?
– Сначала мы их глушим током, ну, чтобы они не соображали, когда их режут, ну вот. Вообще, честно говоря, это не всегда срабатывает.
– Вам нравится ваше занятие?
– Ну, жрать-то надо. И народ доволен, что находятся парни, желающие этим заниматься, скажете нет? Когда в тарелке стейк, вопросов не задают, все довольны. Мы жертвуем собой, если хотите.
– Как другие парни жертвовали собой, становясь палачами.
– При чем тут это?
– При том, что вы потомок знаменитого семейства палачей.
– Какого хрена? – возмутился Левалле. – Да, они, жертвуя собой, запускали гильотину. В наше время можно было бы работать профессиональнее. Их предварительно оглушали бы.
– В наше время смертная казнь отменена, господин Левалле.
– Так я свидетель чего тогда?
– Заседаний Национального Конвента, восстановленных Обществом по изучению письменного наследия Максимилиана Робеспьера.
– И что из того? Это разве незаконно?
– Законно.
– Ну, тогда я пошел.
– Подождите. Почему вы каждый понедельник приходите на эти заседания?
– А что, у нас никто не ходит в театр? Так вот, это то же самое вообще-то.
– Это ваш театр?
– Как хотите, так и называйте, мне плевать.
– В этом спектакле участвуют те, кому ваши предки, и особенно Шарль-Анри, обязаны своей ужасной репутацией.
– И что?
– Четырех участников Ассамблеи недавно убили.
Было слышно, как на стол выкладывают фотографии жертв.
– Я их не знаю, – сказал Левалле.
– Мы опасаемся, – продолжал Мордан, – что убийца, убирая членов Общества, метит выше, его цель – Робеспьер, или, вернее, актер, который его играет.
– Скажите лучше, принимает себя за него. Он просто псих ненормальный, чего уж тут.
– Поэтому мы и допрашиваем многих участников, – соврал Мордан. – И нам необходимо знать, что именно побуждает вас посещать заседания.
– Увидеть их хочу, а что? Я ж не единственный потомок, который приходит на них полюбоваться.
– Это правда, – согласился Данглар. – И, если я не ошибаюсь, вы дружите с потомком Камиля Демулена.
– Он хороший.
– Так мог бы сказать ребенок, – шепнул Адамберг. – Мир делится на хороших и плохих.
– Но он мне не друг, просто знакомый.
– И что вы делаете, о чем говорите со своим знакомым?
– Ну, рассказываем о своих горестях, а что? В которых они и виноваты. Мы с ним заодно.
– И что же за горести у Демулена?
– Во-первых, у него другая фамилия. И я не нанимался вам все выкладывать. Но он никак не может примириться с тем, что они отправили Камиля на гильотину, он ведь хороший был, и потом вслед за ним и его жену. А их двухлетний малыш остался совсем один.
– Я знаю, – сказал Данглар.
– Не по-людски это, я вам скажу.
– Вы правы. Но из вашей семьи никого не казнили. Так какие же горести у вас?
– Я что, обязан свои горести в полиции рассказывать?
– Сегодня обязаны. Сожалею, господин Левалле.
– Сожалеешь ты, как же. А потом я смогу уйти?
– Да.
– У меня горести почище, чем у Демулена, я ему так и сказал. А всё они виноваты, те, что тусуются там, внизу, разодетые в пух и прах. Я бы лучше на них в гробу полюбовался.
– А убили бы?
– А на кой мне? У вас, легавых, ей-богу, в башке пусто. В финале спектакля они наконец сдохнут. Им всем отрубят голову – сначала Шарль-Анри, а потом дядя Анри. Хотел бы я на это посмотреть. Даже хорошо, что они все в итоге сдохли и что это мы, Сансоны, их прикончили. Скоро придет очередь Дантона, а за ним и всех остальных козлов.
