– Ха! – Северянин наклонился ближе к зеркалу, разминая перекошенную челюсть и сморщив сломанный нос, словно пытаясь убедить себя, что это его лицо. – Морда злобного ублюдка, да?
– Рискну заметить, в лице зла не больше, чем в плаще. Низким человека делает не внешность, а поступки.
– Несомненно, – кивнул старик, покосившись на миг на Фоукина. – Но это – лицо злобного ублюдка. Твоя работа не вызывает нареканий. Ты же не виноват в том, с чем приходится работать.
– Просто я пытаюсь выполнять работу так, как хочу, чтобы работали для меня.
– Относись к людям так, как хотел бы, чтобы они относились к тебе, и ты не ошибешься, говорил мой отец. Но наша работа, так или иначе, отличается. Моя задача – сделать человеку то, что я не хотел бы принять от него.
– Вы уже готовы? – бесшумно подошла Мэр и уставилась на них.
– Человек или готов к подобному всегда, – пожал плечами северянин. – Или не готов никогда.
– Отлично! – Быстрым движением она схватила Фоукина за руку. Ему очень хотелось вырваться, но профессиональные привычки пересилили. – Есть еще работа на сегодня?
– Одна только, – сглотнул комок цирюльник.
– Через улицу?
Он кивнул.
Мэр вложила ему в ладонь монету и приблизилась вплотную.
– Стремительно наступает пора, когда каждому человеку в Кризе придется выбирать, на какой он стороне… улицы. Надеюсь на твою мудрость в выборе.
Отблески заката придавали городу оттенок карнавального гулянья. Толпы скряг и пьянчуг текли рекой к амфитеатру. Проходя мимо, Фоукин увидел размеченный посредине, на древней брусчатке, круг шириной в шесть шагов. Края были отмечены факелами, призванными освещать грядущее представление. Древние каменные скамьи и новые, хлипкие и шаткие потуги местных плотников, уже заполнялись зрителями, и такого скопления старинный театр не видел много веков. Новоявленные букмекеры орали и мелом записывали ставки. Лоточники предлагали выпивку и копченые хрящи по ценам, возмутительным даже в этом месте, где все привыкли к возмутительным ценам.
Фоукин смотрел на людей, роящихся в толпе. Большинство из них не знали даже, что он – цирюльник, не говоря уже о его мыслях, о его размышлениях, приходящих в сотый раз за день, тысячный раз за неделю, миллионный раз с той поры, как он прибыл сюда. И мысль была одна – ему не следовало сюда приезжать. Он посильнее вцепился в сумку и зашагал дальше.
Папаша Кольцо относился к тем людям, которые с каждой новой накопленной монетой становятся все скареднее. Его жилище казалось убогим по сравнению с покоями Мэра. Мебель, какая придется и потрескавшаяся, низкий потолок, бугристый, как старое одеяло. Глама Золотой сидел перед надколотым зеркалом, освещенным чадящими свечами. Что-то невообразимое виделось в его громоздком теле, водруженном на табурет и закутанном в простыню, – маленькая голова казалась вишенкой, которая венчает сливочный пирог.
Кольцо, как и Мэр, стоял у окна, заложив кулаки за спину.
– Сбривай все, – сказал он.
– Кроме усов. – Глама высунул руку из-под простыни, чтобы провести по верхней губе большим и указательным пальцами. – Они были тут всю мою жизнь. Тут они и останутся.
– Прекрасный образец волос, украшающих лицо, – сказал Фоукин, хотя видел всего лишь несколько светлых волосков в слабом свете. – Лишиться их было бы весьма прискорбно.
В глазах Золотого, отраженных в зеркале, цирюльник увидел странную тоскливую сырость, несмотря на то что большинство в Кризе ставили на этого северянина.
– У тебя есть сожаления?
Обворожительная улыбка профессионала на миг сползла с лица Фоукина.
– Как и у всех нас, господин. – Он защелкал ножницами. – Но, полагаю, сожаления помогают нам не повторять одни и те же ошибки.
– А я заметил, – Глама, нахмурившись, посмотрел на свое отражение, – что сколько бы ни сожалел, продолжаю повторять те же ошибки.
Фоукин не нашелся с ответом, но у цирюльника есть неоспоримое преимущество, он может заполнить тишину щелканьем ножниц. Раз, раз… Желтые пряди падали на простыню, складываясь в загадочные письмена, смысл которых оставался непостижимым.
– Был у Мэра? – спросил Папаша Кольцо.
– Да, господин, был.
– И как она тебе показалась?
Фоукин задумался о поведении Мэра, а скорее, о том, что же хочет услышать Папаша. Хороший цирюльник никогда не предпочтет голую правду чаяниям того, кто платит.
– Она казалась очень взволнованной.
– Думаю, не только казалась. – Кольцо глянул в окно, раздраженно потирая палец о палец за спиной.
– А как насчет того, второго? – спросил Глама Золотой. – С которым я дерусь.
– Он казался задумчивым. – Фоукин на миг прервал щелканье. – Опечаленным. Но сосредоточенным. И сказать, положа руку на сердце, он очень напоминал вас. – Он не стал передавать все подробности.
И подумал о том, что скорее всего одному из них он сделал последнюю в жизни стрижку.
Когда он вошел, Пчелка протирала посуду. Ей не нужно было оборачиваться – догадалась по звуку шагов.
– Грега? – Она выскочила в зал, сердце колотилось до боли. – Грега!
