Холодные близнецы полностью

Но похороны подождут. Мне хочется, чтобы сегодняшний вечер стал развязкой, финальной точкой – своеобразным катарсисом для нашей семьи. И так оно и продолжается – до того момента, пока я не заканчиваю с готовкой.

Энгус моет посуду во второй раз, Лидия играет с Бини на ковре перед уютно пылающим огнем.

Мои мысли возвращаются назад. Я вспоминаю выражение лица Энгуса, которое отразилось в кухонном окне. Он был в бешенстве, которое могло прорваться с минуты на минуту.

Может, я случайно раскрыла его ужасную тайну, и теперь он ненавидит меня. Но что он скрывает от меня?

Муж уходит в гостиную и садится на корточки перед камином.

Он неторопливо ворочает кочергой в пламени, среди пылающих дров открываются кроваво-алые уголья, взлетают над поленьями золотистые искры. Он выглядит мужественно. Мужчина и огонь. Мне нравится облик Энгуса – высокий темноволосый парень с широкими плечами. Сексуальное клише.

Но что-то в его рассказе еще беспокоит меня. Неужели он был готов позволить Лидии называть себя Кирсти – даже и на всю жизнь, только чтобы не тревожить меня? Какой тут смысл? Я делала ради него то же самое, но это длилось лишь пару недель, и я планировала ему все рассказать – в свое время. А если он хотел, чтобы Лидия оставалась Кирсти потому, что он больше любил Кирсти? И поэтому молчал? С любой точки зрения все кажется каким-то очень уж странным и неправильным.

Энгус садится на софу рядом со мной и кладет руку мне на плечо. Вот он, желанный миг. Наверное, сейчас я не ошибаюсь. Мы трое – семья, и нам хорошо в нашем доме, который почти пригоден для жилья. Ванная оштукатурена, половина стен покрашена. Кухня в плачевном состоянии, но там чисто, и ею можно пользоваться. И вот они мы. Собака, дочь, ясная ночь за окном, маяк подмигивает своим собратьям на одиноком берегу: Хискейру, Уотернишу, Ханонри и Южной Роне.

Вот о чем я мечтала, когда засиживалась в Интернете допоздна и любовалась фотографиями Эйлен Торрана с белым домиком у моря. Чтобы нас за все простили или хотя бы позабыли старые грехи.

Но мне приходится бороться с собой, чтобы не вздрагивать, когда муж дотрагивается до меня. Я чувствую, что Энгусу известно что-то еще, но он не говорит мне. И это – настолько чудовищно, что он мне соврет. Он врал об этом и раньше. Может, целых четырнадцать месяцев.

Надо взять себя в руки, и пусть жизнь течет дальше.

Огонь трещит. Лидия играет. Наш меланхоличный пес всхрапывает во сне, его морда подергивается. Энгус читает книгу о японском архитекторе Тадао Андо, который строил церкви из бетона. Я, зевая, потягиваю вино. Прежде чем идти спать, нужно разобрать школьные принадлежности Лидии, а их так много.

Я иду в спальню и включаю бра со слабой лампочкой. На кровати лежит сложенный листок. Записка?

Мое сердце испускает сигнал тревоги. Листок подписан крупными детскими буквами.

«Маме».

Мои пальцы дрожат, не знаю почему, когда я разворачиваю бумажку и читаю. И мое сердце обрывается.

Мама. Она здесь с нами. Кирсти.

Энгус сидел в спальне и наблюдал за женой. Она одевалась, собираясь на ужин к Фридлендам. Раньше этот процесс обладал изрядной чувственностью – жена могла полуобернуться и попросить его застегнуть молнию на спине, и он повиновался, покрывая ее белую шею нежными поцелуями, а потом смотрел, как она легким касанием наносит духи здесь и здесь.

Сейчас он боролся с желанием уйти или сделать чего похуже. Сколько он еще сможет терпеть? Вдобавок он должен теперь притворяться, что Кирсти – это Лидия.

Жена почти собралась. Она натянула туфли и наклонилась поправить колготки. Энгус отметил игру изящных мускулов на ее плечах, подчеркнутую платьем с открытой спиной. Нежность натянувшейся вдоль стройного позвоночника кожи. Он хотел ее, но это не имело ровно никакого значения.

Вероятно, со временем, ему удастся убедить себя самого, что Кирсти – это Лидия? Он-то думал, что знает и понимает все, но какая-то странность присутствовала. Кирсти вела себя не так. Она копировала Лидию. Собака вообще свихнулась. А он поверил Саре насчет воплей в темноте.

Мог ли он, Энгус, все перепутать?

Нет. Что за глупости! Он начинал теряться в рефлексии. Словно в лабиринте из темного стекла.

– Позови, пожалуйста, Лидию.

Она обращалась непосредственно к нему.

– Энгус! Ты меня слышишь? Нужно, чтобы Лидия была готова. Позови ее, ладно?

Ее указания звучали рубленно, но осторожно, как и почти все ее слова в последнее время. В них чувствовался тревожный подтекст: мы оба знаем, что превратили нашу жизнь в кошмар, но мы должны попытаться. Или притвориться.

– Хорошо.

Он пошел в комнату Кирсти. Хотя, нет, в комнату Лидии. Надо сделать вид, что здесь Лидия. Он должен начать верить, что Лидия уцелела.

Нужно как-то сохранить семью. Это прямо как думать на иностранном языке, когда учишь его.

Энгус постучался и открыл дверь.