Холодные близнецы полностью

Конечно. От воспоминаний мне делается совсем горько. Но я должна сохранить рассудок. Ради Лидии.

– Да, дорогая.

– И я подумала, что она опять играет в прятки. Я искала ее везде, где мы прятались, когда играли дома. Но Кирсти залезла за ту штуку вон там – за гар-де-роб.

– Что?

– Честно, мам. Я чувствовала ее руку.

Я медленно переспрашиваю:

– Ты чувствовала руку сестры?

– Да, мама, и я испугалась. Раньше такого со мной не было. И если она будет меня трогать, то я не хочу ее искать, потому что мне очень страшно.

Очень страшно теперь мне.

Меня терзает одиночество дочери.

– Лидия…

Как мне ее успокоить? У меня нет никаких мыслей. А Лидия, похоже, регрессирует. В минуты затруднений ее речь становится похожа на лепет пятилетней малышки.

Мне нужен детский психолог или психиатр. На следующей неделе у меня назначена встреча с Келлавеем, но дотяну ли я до нее?

– Мамочка, а ты когда-нибудь разговаривала с Кирсти?

– Что?

– Ты ее когда-нибудь видела или слышала? Она хочет с тобой поговорить, я знаю.

Как мне отвлечь дочь? Вероятно, надо задавать ей вопросы. Может, спросить у нее о чем-нибудь серьезном? В конце концов, сделать ситуацию еще хуже, чем она есть, было бы трудно.

– Давай-ка прогуляемся, – заявляю я. – На пирсе наверняка есть выдры.

Разумеется, на пирсе нет выдр, но я хочу поговорить с ней наедине. Лидия послушно выходит вслед за мной на улицу.

Дождик уже не моросит. Я вдыхаю влажный воздух.

Мы с дочерью молча добираемся до пирса. Потом мы садимся, опускаемся на колени прямо на холодный бетон и разглядываем валуны, гальку и спутанные между собой травы, качающиеся на волнах.

Я пыталась выучить названия всех этих трав: трехреберник продырявленный, млечник приморский, синеголовник приморский – растения прибрежной зоны. Точно так же я пыталась запомнить названия маленьких рыбок, которые плещутся в приливных лужах на Торране. Морская собачка, маслюк, яркая красно-оранжевая пятнистая колюшка…

Но я что-то упустила из виду. Что-то жизненно важное. И я до сих пор не разобралась, как следует, с языком.

– Выдр нет, – произносит Лидия. – Ни одной. А какие они, мама?

– Они часто прячутся, милая, – отвечаю я и набираюсь храбрости: – Лидия, а Кирсти злилась на папу в тот день… в тот день, когда она упала?

Дочь смотрит на меня пустым и безразличным взглядом:

– Да. Злилась.

Я напрягаюсь.

– Почему?

– Папа ее все время целовал.

Над заливом исступленно кричит серебристая чайка.

– Целовал?

– Да, целовал и обнимал, – Лидия, не мигая, честно глядит мне прямо в глаза. – Он ее целовал и обнимал, а она сказала мне, что она испугалась. Он часто так делал, все время делал.

Она замолкает и отворачивается от меня. Я кусаю губы.

Действительно, Энгус целовал девочек, особенно Кирсти. Год за годом. Он был обнимальщиком и целовальщиком. Кинестетиком.

Я вспоминаю Лидию, устроившуюся у него на коленях – после того случая с разбитым окном. И то ощущение неловкости, внезапную мысль, что она уже большая, чтобы сидеть на коленях у папаши. Но если это нравится ему?

Чайка улетает прочь. Я чувствую себя раненой птицей.

Чайкой, что камнем падает вниз.

– Мам, ей было страшно. Папа напугал ее.

Значит, все лежало на поверхности?

– Лидия, это очень важно. Ты должна сказать мне правду, – я проглатываю свою ярость, горе и тревогу. – Ты имеешь в виду, что папа целовал и обнимал Кирсти не так, как обычно? И она расстроилась и испугалась?

Лидия молчит.

– Да, мам, – наконец кивает она.

– Точно?

– Да. Но она все равно любит папу. И я люблю папочку. Может, пойдем поищем выдр на другом пляже?

Мне хочется заорать, но я держусь. Истерика мне не поможет. Мне нужно взять себя в руки и встретиться с Келлавеем. Обязательно. ПРЯМО СЕЙЧАС.

Кого волнует, что это поминки по Кирсти?

Из паба выходит мой отец. Грустный и добрый со стаканом в руке.

Я вцепляюсь в него.

– Поиграй с Лидией! – шиплю я злобно. – Присмотри за ней, пожалуйста.

Он кивает с нечеткой пьяной полуулыбкой, но повинуется и наклоняется потрепать внучку за подбородок.

Я достаю из кармана мобильник и бегу в дальний конец пирса, где меня никто не услышит.

Сперва я звоню в офис Келлавея. Нет ответа. Я пробую его домашний номер.

Ничего.

Что делать? Некоторое время я смотрю на грязевые поля, на поднимающийся прилив и на Торран. Освещение изменилось, и наш остров теперь окрасился в серый цвет, а Нойдарт играет зеленью и темным пурпуром. Березовые леса и холмы.

Келлавей. Я помню его слова. Он говорил о чем-то существенном, но, похоже, засомневался.

Сэмуэлс. Детский психиатр Роберт Сэмуэлс.

Мне необходим Интернет. Но где его взять?

Мне нужна машина. Я прохожу через парковку возле паба и забираюсь в наш автомобиль. Ключи в замке. Энгус часто их оставляет. Машины на острове не запирает никто. Народ гордится тем, что у них нет преступности.

Я вытаскиваю ключи и взвешиваю их на ладони. Как драгоценные иностранные монеты. Сэмуэлс, Сэмуэлс, Сэмуэлс. Я снова вставляю ключи в замок, включаю зажигание, жму на педаль газа и уезжаю с похорон дочери. Всего-то милю в горку надо преодолеть.

На холме, где хорошо ловится сигнал, есть и доступ в Интернет.