Здесь есть нечто мучительное, пробирающее до костей, и его отрицание педофилии звучит наполовину убедительно. Я не верю ему, однако меня терзают сомнения. Неужели я поторопилась, сделав неправильные выводы?
Что мне делать?
Штормит уже по-настоящему. Где-то хлопает дверь, раскачиваясь туда-сюда. Наверное, во дворе, думаю, в сарае. Мне не нравится звук – будто створка вот-вот сломается.
Надо все закрепить, «задраить люки».
В общем, у меня почти нет никакого выбора на ближайшее будущее. Распоряжается нынче погода. Я тянусь через стол и ласково касаюсь руки Лидии: она настолько увлеклась книгой, что даже перестала напевать эту жутковатую песенку.
– Дорогая, подожди меня здесь. Скоро будет буря, и мне надо проверить дом снаружи.
Она рассеянно смотрит на меня и вяло пожимает плечами:
– Ладно, мама.
Я встаю и направляюсь в спальню, стараясь не смотреть в зеркало. Надеваю толстый джемпер и самую теплую куртку с капюшоном – «Норт Фейс». Потом иду на кухню, влезаю в резиновые сапоги и открываю дверь на улицу.
Ветер свиреп и беспощаден. Опавшие листья, петли водорослей, пожухлые спутанные папоротники летят сквозь холод и мрак. Из-за гулкого рева волн маяк как будто сделался меньше, и его мерцание совсем не обнадеживает меня.
Хорошо бы закрепить входные двери. Но очередной порыв ветра едва не опрокидывает меня на скользкую траву, когда я, шаркая ногами, огибаю угол дома. Раньше я никогда не оказывалась в эпицентре урагана – да, тут Гебриды, а не мягкий климат южной Англии. Дождь хлещет меня по щекам, и капли жалят, как мелкие острые камушки. Мне становится страшно. Очень.
Дверь в сарай хлопает на ржавых петлях, они скрипят. Что, если они сейчас развалятся? Я с трудом закрываю дверь и задвигаю деревянный засов, мои пальцы коченеют от холода.
А раньше я спрашивала себя, почему на всех входных дверях имеются такие засовы! Теперь-то я поняла. Они должны защитить от штормов Громового острова – Эйлен Торрана.
Я потратила на проверку дома двадцать минут. Теперь самое сложное – я должна затащить промокшую лодку как можно выше на берег. В темноте я спотыкаюсь, падаю, врезаюсь коленом в гальку и еле-еле поднимаюсь.
– Господи! – кричу я во весь голос. – Сара, иди!
Вихрь уносит мои слова и швыряет их в море.
– Ну же!
Как высоко должна находиться лодка, чтобы ее не снесло? Я добираюсь до ступеней маяка, привязываю лодку к перилам и умудряюсь положить на нее якорь – для лишнего веса.
Готово. Я даже смогла завязать узел, как показывал мне Энгус.
Пригнувшись, я бегу обратно к кухонной двери, придерживая одной рукой капюшон, заслоняясь от разбушевавшегося ливня. Ликуя, что все позади, я вползаю на кухню и захлопываю за собой дверь. На внутренней стороне кухонной двери тоже есть деревянный засов. Я его задвигаю. Стоны и вой урагана становятся тише, но их все равно слышно.
– Мама, я боюсь.
На кухне – Лидия.
– Ветер очень шумит.
– Это обычный шторм, – говорю я, обнимая ее. – Посидим дома, пока он не кончится. Все будет хорошо – у нас полно дров и еды. Представь себе, что у нас начинается веселое приключение.
– А папа будет нам помогать?
– Не сегодня, дорогая, но завтра – возможно.
Я обманываю ее. Ну и пусть. Однако, упомянув Энгуса, я припоминаю наш телефонный разговор. Он отрицал свою вину.
Я хочу сама во всем разобраться. Лидии, конечно, будет больно, но если я не распутаю этот клубок, то сойду с ума, что будет куда хуже.
– Милая, давай отдохнем в гостиной. Я собираюсь у тебя кое-что спросить.
Лидия испуганно ежится.
– Что спросить?
Я веду ее в гостиную и задергиваю шторы, отгораживаясь от урагана, который, по-моему, рвет шифер на крыше.
Мы устраиваемся в обнимку на диване перед камином и укрываемся одеялом, которое немножечко пахнет Бини.
– Помнишь, ты говорила мне, что папа трогал и целовал Кирсти? – говорю я.
Что-то мерцает в ее глазах. Смущение?
– Да, мама.
– А что ты имела в виду?
– Чего?
– Ну, что ты тогда видела? – я пытаюсь подобрать слова. – Что он трогал и целовал Кирсти, как целуются мама с папой? Да?
Она внимательно слушает меня, и на ее лице отражается шок:
– Нет, мама! Нет! Совсем не так!
– То есть… – Внутри меня разверзается бездна.
Значит, я допустила ужасную, отвратительную ошибку. Снова.
– А что же ты видела, Лидия?
– Он ее обнимал, потому что ты, мама, ее не обнимала. Но вдруг он на нее закричал, и она испугалась. Больше я ничего не знаю.
– Ты уверена?
– Да, мама. Точно! Он целовал ее не так, как целовал маму. Нет, нет! Нет!
Мрак сменяется непроницаемой удушающей тьмой.
Я закрываю глаза, глубоко дышу и делаю вторую попытку:
– Ладно. Еще один вопрос, дорогая. Что ты сказала папе шесть месяцев назад?
Лидия сидит в неловкой и напряженной позе. В ее глазах – непролитые слезы, страх и злость.
Я повторяю свой вопрос. Она молчит.
Прямо как мать и как бабушка.
