Северный берег в этом месте не был застроен. Дорогу окаймляла заболоченная полоска травы, за ней, лучась в вечернем свете, к поросшему лесом плато поднималась каменная стена. Они поднялись по исписанным граффити бетонным ступеням. На самом высоком месте скалы раскинулся крест убийственного ядовито–зелёного цвета.
— Прекрасное место для попойки. Сверху — оградительный крест, внизу — река и город, если приспичит — то лес сзади. А как всё надоест — можно сигануть вниз.
Они были не одни, несколько компаний уже приступили к попойке. Очевидно, приходить сюда пешком было не принято, у кромки леса стояло около полудюжины машин.
— Значит, в Германии он вёл клоунский кружок?
— Что, интересно стало? Да он чем только не занимался. Насколько мне известно, он был знахарем, садовником, собирал какие–то модели, глотал огонь и складывал оригами. Но теперь он, боюсь, стал желчным. Общается только с русскими, о немцах и слышать ничего не хочет.
— Почему?
— Трудно сказать.
— Он ещё в Роттенбурге?
— Нет. Его занесло в Швабский Альб. Не спрашивай, как называется то место, я никак не могу запомнить.
— И там можно жить среди русских?
Артём носком подцепил из травы пустую бутылку из–под водки и пнул её со скалы.
— Может, когда–нибудь кто–нибудь напишет о нём книгу. Он это вполне заслужил.
Слова его прозвучали так, словно он сокрушался о своей жизни, недостойной книги. Они присели на лавочку с панорамой на индустриальный пейзаж. Вечернее небо с огнедышащими трубами: картина какой–то древней красоты, подумал Блейель и снова умилился. Артём развернул пачку начинённых блинчиков, купленных в ларьке парка чудес, и достал две банки пива «Балтика». Ужин в ресторане «Дружба народов», за столиком в боярском зале, Галина Карпова отменила из–за того, что у крошки Людовика поднялась температура. На плато задувал прохладный ветер. Блейель с удовольствием одел куртку, которую весь день таскал завязанную на талии.
— В Германии ты жил у него?
— Недолго, в самом начале. Это было — ах, я тебе расскажу один случай. Однажды в гости пришли его знакомые. Он угостил их анекдотом: «Что делает турок, когда видит на улице мусорный бак? Клеит обои и живет там». Знакомая огляделась и заметила: «А русскому и без обоев неплохо».
— Так ты поехал в Германию не к нему?
— Я его почти и не знал. До того мы в последний раз виделись, когда мне было девять. Потом он исчез. Письма от него стали приходить только через несколько лет. Конечно, мне хотелось с ним встретиться. Но в Германию я поехал, чтобы учить немецкий. Заодно и увиделись. Неплохо, конечно, но слишком поздно. Может быть, мы с ним чересчур похожи. Как объяснить… Будто просидел десять лет в подземелье, а потом взял и заглянул в зеркало. Не знаю. Давай не будем об этом. Твоё здоровье, Матвей.
— Твоё здоровье.
Блейель проглотил первый блин, начинённый творогом.
— До отъезда я окончил наш знаменитый кемеровский университет по специальности немецкий и английский. Как раз вскоре после развала СССР. И я думал, если я тогда вообще о чём–то думал, что стану переводчиком. С советским дипломом меня у вас отправили на первый курс.
— Ты учился в Германии?
— Учился, но не окончил. Менял специальности, переводился из города в город, на занятия сначала ещё ходил, а потом перестал. Но на следующий семестр исправно записывался, иначе мне не продлили бы визу. Вместо учебы занимался то одним, то другим. В целом можно сказать — учил немецкий.
Блейелю вдруг расхотелось расспрашивать дальше.
— Восемь лет, значит.
— Именно так. А ты развёлся с женой?
— Нет, нет. То есть да. Развёлся. Но… я другое хотел спросить — как ты думаешь, она говорит по–английски?
Всё как обычно: Блейель заикается, Артём ухмыляется. Но показалось ли ему, или его ухмылочка на этот раз не такая добродушная, как прежде?
— Твоя жена?
— Шорианка.
Артём прыснул.
— Как буду писать, спрошу.
Они принялись за еду молча. Блейель размышлял, что же она написала на его диске. Наверное, не только имя, имя у неё короткое, а на диске две строчки. Посвящение? Прописные буквы кириллицей он вообще не мог разобрать. Глупо, что не спросил Артёма сразу же. А ещё глупее — он не знал, что Артём про него рассказал, представил ли он его по имени. Хотя, может быть, это было бы чересчур назойливо. Он ей представится сам. Фразу «меня зовут Матиас Блейель» он выучил в самолёте. Надо будет в гостинице ещё раз повторить. А Артём ей напишет. Хоть бы он не выставил его прилипалой. И хоть бы она вскорости проверила почту. Завтра понедельник. В понедельник утром весь мир проверяет почту.
Блины кончились, и молчание снова стало невыносимым. Он махнул рукой на реку и трубы:
— Великолепный вид.
Артём выпрямился и поглядел вниз.
— Ах, Матвей. Рад, что тебе нравится. Но Томь — посредственная река. Как и всё остальное в этом городе. Обь или Енисей, вот это настоящие реки. Хочешь увидеть Сибирь, поезжай туда. Здесь ты из своего мира уехал, но в другой ещё не попал.
Блейель, улыбаясь и щурясь, поглядел на заходящее солнце. Закат окрасил поруганный ландшафт в сочный оранжевый цвет.
— Артём Викторович!
— Что?
— Думаешь, она живет в Кемерово?