Холодные ключи полностью

Ак Торгу положила бубен на диван и глядела на него, нахмурив лоб. Блейель, выпучив глаза, пыхтя, боролся с желанием рухнуть на пол. Но вдруг падение стало бы знаком поражения? Победитель нашёл поддержку в чарке. Духи, выдохнул он, желая выразить, что пьёт за духов. По улыбке шаманки он так и не понял, можно ли выразить это, не пользуясь склонениями.

Но прилечь после битвы — это можно, в этом ничего зазорного нет. Спальню фрау Ворошиной, ещё теснее гостиной, на две трети занимал чудовищный платяной шкаф. Ночник в рубище покаянного грешника сеял тусклый свет. Кровать втиснулась под окном, со стены над изголовьем неподвижно смотрело святое семейство на сусальном фоне, малыш Иисус на преподобных коленях богородицы воздел руку и растопырил два пальца в знак победы. Пока Ак Торгу ходила в ванную, Блейель, прежде чем опуститься на матрас, за неимением ароматических палочек прыснул дезодорантом. Окно за тяжёлыми занавесями было приоткрыто.

Вопрос, сам ли он делал и чувствовал то, что он сейчас делал и чувствовал, или смотрел как зритель, этот вопрос он пытался проигнорировать. Он знал, что такие мысли — застарелая дурная привычка, второго состояния больше не было, и не было сомнений. Кожа шаманки сияла в сумраке. Его губы на её грудях, его рука в её волосах, её рука на его щеке, его рука на её бедре, её губы на его виске, его губы на её шее, её ногти в его спине, спускавшиеся всё ниже — всё это было на самом деле. Правда. Исполнение.

— I want to hold you, — мурлыкнул он ей на ушко, — I want to hold you so tight.[94]

Да, этого он и хотел — держать её, держать, её сильное светлое тело, очень крепко. Но это была не всё, недоставало ровно половины, он не только хотел держать её, он хотел, чтобы и она держала его, так же крепко. Как это сказать по–английски? Он придумал: «I want you to hold me. Ak Torgu. I want to hold on to you so very tight!»[95]

Поняла ли она? Она заговорила по–русски и начала баюкать его, как ребёнка, держа его голову на груди.

— I love your skin[96], — шепнул он в мягкость. Его член упёрся ей в бедро, она наверняка почувствовала. И, когда его ласки стали требовательнее, она, загадочно жестикулируя, что–то произнесла несколько раз подряд. Он заметил, что с каждым разом ей всё труднее сдерживать смех. Но это его не тревожило, он обожал её смех. «У меня месячные», он уже мог бы повторить эту фразу за ней, и, наверное, он произнёс её одними губами, потому что она вдруг расхохоталась. «Айлыг, — удалось ей сказать, — по–шорски», и секунду он спрашивал себя, не сказала ли она по–немецки «eilig»[97]. Немного успокоившись, она притянула его к себе, помогла войти в неё, и он уже ни о чём себя не спрашивал, казалось, у него сейчас разорвётся сердце, но взорвался один только черешок, к счастью. К несчастью, всего через несколько мгновений, и он, как нервозный подросток, не удержался, а ведь она совершенно определённо не говорила «скорее». Он хотел оставаться в ней, хотел продолжать дальше, ещё и ещё, поймал себя на том, что шлёт молитвы духам, дабы они сохранили ему эрекцию, но духи поддерживали его моление вполсилы. К тому же в дверь забарабанили, всё громче и громче, и не обращать на это внимание становилось всё труднее.

— Матвей, это я, Матвей, эй! Матвей, пожалуйста! Матвей, пожалуйста, открой, у меня захлопнулась дверь, и я… да я всё сейчас расскажу, Матвей! Матвей! Э–ге–гей! Матвей, это важнее, чем ты думаешь, Матвей, да чем ты там занимаешься? Матвей Карлович, да вытащи уже затычки из ушей, Матвей, чёрт тебя побери, давай, открывай, ты не знаешь — Блейель, мать твою!

И, наконец–то, рёв пьяницы с лестницы, должно быть, он открыл дверь. Артём что–то громко ответил, затопотал по ступенькам. Снова рёв, затем дверь за обоими захлопнулась, и дальнейшие звуки доносились приглушённо. Квартира Ворошиной располагалась не прямо под той, где разбушевался Дмитрий Андреевич, а наискосок.

Ак Торгу, которая в последние минуты улыбалась Блейелю, гладила его лицо, что–то доверчиво шептала, издала негромкий томный стон. Он неожиданно для себя извергся снова, а член так и не напрягся.

Потом она убежала в ванную, а он пошёл на ватных ногах в гостиную, хотелось пить. До утра они просидели на диване, пили водку — на кухне нашлась вторая бутылка. Должно быть, Блейель заснул в неестественной позе, потому что всё тело болело, когда он очнулся ото сна, в котором он, карабкаясь по горе скошенных Илек, айна, Тём и Фенглеров, искал выход из дремучего леса. Певица оделась и спешила, сказала «Матиас» и «университет».

— Кинэ, — пролепетал он, — your little daughter.[98]

— Кинэ? — она удивлённо посмотрела на него.

— I would love to know Kin'e. Your child.[99]