Комната кружилась, и ни разу в жизни у него так не болела голова. А Ак Торгу была как огурчик, торопливо завернула бубен в платок, закинула туда же колотушку. Блейель успел увидеть деревянную перекладину, таинственные подвески и ленточки, свисавшие с неё. Как те ленточки исполнения желаний в ветвях пихты. Знаки удавшихся излечений? Разве тогда не полагается этим утром повязать ещё одну? Слишком поздно, бубен уже упакован, свёрток увязан.
— Ak Torgu. Katja. Please. Will you show me Kin'e? Can I meet her? Some day? Please.[100]
Она улыбнулась. Может, кивнула. Он начал благодарить её, она присела и охватила его голову обеими руками. На момент боль утихла. Ему удалось договориться о встрече, в полдень, на площади перед театром. Она поцеловала его в висок и выскользнула из квартиры. Как только дверь за ней захлопнулась, череп взорвался от боли, он еле–еле доковылял до ванной.
В зеркале он увидел, что правый конец пластыря отклеился. Дрожащими руками он отодрал его совсем. Оба пореза заживали хорошо, узкие, чёрно–красные. Как маленькие дамбы, подумал он. Так далеко от моря, как никогда. Его мутило, он залез под душ. Вода долго не нагревалась, но выбраться и подождать снаружи у него не оставалось сил.
Пятна крови на постели он заметил потом. Его задушил страх. Не глупи, Блейель, приструнил он сам себя. Учи слова. То, что ты видишь здесь — значение фразы «у меня месячные». Или айлыг, по–шорски. Одно за другим. Сначала нужно одеться.
Он сделал кофе и изверг его обратно, вернулся в спальню, хотел снять простыню — и обнаружил, что ткань, которую он принимал за простыню, на которой спал последние ночи, в действительности являлась обивкой матраса. Неровная бежевая хлопковая материя, на которой расплылись два тёмно–красных пятна и россыпь более светлых брызг. С трудом он перевернул матрас и сшиб святое семейство со стены, едва не продавив коленом проволочную сетку кровати. С изнанки матрас оказался серый и драный, из него лезла набивка. Блейель снова повесил картину на гвоздь и застонал. Он понял, что забыл найти волчий след.
Артём выглядел ненамного лучше, чем на поле брани во сне. Левая щека опухла и налилась чёрно–фиолетовым, глаз заплыл.
— Боже мой… что же это…
— Ночью тебя это не интересовало.
— Но… извини… я же не знал…
— Да ладно. Всё нормально.
— Что–то не похоже.
— Нет? — Артём улыбнулся, насколько позволила разбитая губа. — Да это только зубы мудрости.
— Но ты хотя бы прикончил Дмитрия Андреевича?
— Матвей, ну что у тебя снова за бредни?
— Артём, мне очень жаль, прости… я…
— А что тебе жаль? Ты живешь у Ворошиной, ты за это платишь, значит, всё путём.
— Ночью, я…
— У тебя не было времени. Не мог открыть. Была середина ночи. Всё в порядке. Кстати, мне уже пора.
Матрас, подумал Блейель. Но не смог.
— Да, мне тоже пора. Я встречаюсь с Ак Торгу перед драмтеатром.
— Да? А зачем ты мне это говоришь?
— Потому что… Артём, правда, если бы я знал…
— Но ты не знал. И это, кстати, неудивительно. Ты же вообще ничего обо мне не знаешь. Ничего. И в этом есть правильность.
— Правильность?
— Что, я не так выразился?
— Ваша Правильность Артём Черемных. Можно использовать как обращение.
— Как скажете, Ваша… Ваша Амурность.
— Артём…
— До свиданья. — И Артём взлетел на пол–лестницы.
Первого сентября в полдень кемеровская метеослужба зафиксировала плюс тридцать градусов Цельсия в тени, самое тёплое начало осени в истории метеосводок. Матиас Блейель, благоухая русским одеколоном, прошёл по длинному голому коридору, освещённому лампами дневного света, к двери с молочно–матовым стеклом, за которой располагался офис проката автомобилей. На стук никто не ответил, дверь оказалась не заперта. Он прошёл в комнату, где не было ничего, кроме ксерокса, кофейного автомата и огромного биллиардного стола. Не туда забрёл, подумал он и заметил в левом углу ещё одну дверь. Подкравшись к ней, он увидел небольшое бюро и в нём двух женщин за письменным столом. Он потребовал «Жигули», на несколько дней, начиная с сегодняшнего. У них есть «Киа», сказала брюнетка, но он повторил — «Жигули». Видимо, это было принципиально важно. Вскоре к ним присоединился шеф, в рубахе с закатанными рукавами, перманентной улыбкой и холодными глазами. Жигули, сказал иностранец очень решительно.
Формальностями занималась брюнетка, она пролистала его паспорт, но на визу и не взглянула. Подписывая договор, он уже держал в руке банкноты за прокат и залог. Шеф проводил его на улицу и указал на немытую, песочного цвета машинку с обрубленным носом. Грязь ему не мешает, сигнализировал Блейель, главное — чтобы марка была та, и получил ключи.