Он попытался отвлечься, разглядывая странные картины на стенах, но и это его не утешило, и в конце концов он отправился на прогулку один. Он приблизительно представлял, где находится, знал, что улица Кирова выведет его к реке, и удивился, увидев перед собой небольшой парк с аттракционами. Он размашисто зашагал между закусочными, палатками с пивом и каруселями (посетителей было немного) и скоро вышел на набережную, поднимавшуюся над рекой на высоту дома. Он повернул к мосту. Справа раскинулась Томь, широкая, медленная, почти чёрная, а слева пиликала назойливая музыка. По набережной, кроме него, прогуливались разве что юные парочки, то и дело сливавшиеся в поцелуе. За мостом, по которому в четыре ряда ездили машины и в два — трамваи, темнели заводы. Наверное, химические, предположил Блейель. Несколько труб изрыгали огонь в бледные небеса.
Кьеммерава. Город такого же размера, как Штутгарт. Город где–то далеко–далеко, в самой глубине Азии. Но эта Азия больше напоминала Штутгарт. Зачем он вообще здесь? Свое дело он сделал — кое–как, его незаслуженно спасли — и теперь, пожалуй, у него отпуск. Только не свой собственный, а вместо Фенглера, который уже обветшал. Увлекательная экспедиция к предмету сентиментального влечения старикана.
Ресторан назывался «На–гора»: как объяснил Артём, понятие из шахтёрского ремесла, русское обозначение добытого угля. Ресторан располагался в нижнем этаже панельного дома, в десяти минутах езды от гостиницы, и вполне соответствовал названию — стены из папье–маше изображали стенки штольни, большинство столиков стояли на выкрашенных в чёрный цвет вагонетках, и повсюду для декорации висели ярко–красные шахтёрские шлемы. Названия блюд — «смена шахтёра», «горняцкое счастье», «разработка нового пласта». Блейель взял рыбу «рекомендация начальства», весь вечер избегал смотреть на Наталью, и всё испереживались, потому что из пятисот грамм водки, заказанной на их столик Артёмом, он не выпил ни единого. После прогулки по набережной возбуждение сменилось свинцовой усталостью, и переводчику снова пришлось его выгораживать, объясняя про разницу во времени. Завтра будет легче, приободрила Галина Карпова гостя; потом воздела бокал и провозгласила, что завтра — укороченный рабочий день, и потому все присутствующие приглашаются к ней на дачу.
Ночью Блейелю приснилась беременная Илька. Он тоже присутствовал в родильном зале, но стоял не у её постели, а за тёмно–розовой ширмой в углу комнаты и не смел выйти, пока не позволит врач. Врач был тот самый, настырный. Блейель напряжённо вслушивался, но слышал немного, только неразборчивое бормотание и иногда приглушённый вопль Ильки — как будто ей, как только она вскрикивала, прижимали ко рту подушку. Когда врач наконец его позвал, она не держала у груди ребёнка, а лежала на боку, опершись на локоть, и смотрела, бледная и заплаканная, на стрекозу, которая сидела рядом в лужице крови и ногами обтирала крылья. Это всё, чего нам удалось добиться, пояснил врач, и, учитывая обстоятельства, это очень даже неплохо. Ему и его коллегам пришлось так попотеть, что они считают себя вправе выбрать имя для стрекозы, и засим нарекают её — Людвиг Карпорт.
Этот смехотворный финал нисколько не смягчил боль. Даже когда он понял, откуда он взял имя Людвиг Карпорт, глубокая тоска не прошла. Просыпаясь, он снова забывался — и так до полудня, и когда он встал под душ, то чувствовал себя так, словно его колесовали.
День выдался дождливый и душный. Фрау Карпова настояла на том, чтобы её муж сам отвёз гостя в деревню Подъяково, хоть туда и ходил автобус. В четыре к гостинице подкатил чёрный БМВ, и они уселись сзади, вместе с Соней и Артёмом. Герр Карпов оказался широкоплечим мужчиной в дорогой рубашке. Пожав Блейелю руку, он сказал «здравствуйте» и потом всю дорогу не проронил ни слова. Артём тоже молчал, и только Соня, когда выехали за город и потянулись бескрайние ячменные поля, прерываемые полосами блеклых тополей, затянула себе под нос какую–то мелодию, чужестранную, тоскливую. Ему показалось, что это — самое необычное из всего, что он до сих пор пережил в Сибири, и незаметно вслушивался. Только теперь плохое настроение улетучилось. Он попросил Артёма спросить у сестры, что это за песня. Она рассмеялась и ответила, что сама не знает.
