Аппетит покинул Блейеля, но он посчитал, что один–два пирожка осилить сможет. Неожиданно Людовик, на стуле которого висел автомат Калашникова в натуральную величину, раскричался. Блейелю показалось, что он, сдавленно хохоча, скандировал одну и ту же фразу. После седьмого или восьмого раза, поскольку увещевания ничего не принесли, мать вскочила, ударила ладонью об стол, так что звякнули тарелки, и, рявкнув, отослала его в постель. Люба, не проронившая всё это время ни слова, при первом же вопле Людовика моментально сжалась, прикрыла рот ладошкой и пискнула. Артём и его сестра явно сдерживали смех, Наталья с неподвижным лицом уставилась в пол. Герр Карпов встал и открыл буфет.
— План Путина — победа России, — тихо пояснил Артём, взяв себя в руки. — Фраза, которую мы немножко чересчур часто слышим в последнее время.
— А-а. — Блейель был рад, что более пространного комментария не требуется, и сунул в рот последний кусочек пирожка. Жуя и глотая, он собрался с силами и сосредоточился, —
Наталья и Люба зааплодировали, Галина Карпова заулыбалась:
— Великолепное произношение. И невероятное дипломатическое чутьё. Моё почтение, Матвей Карлович!
Герр Карпов принёс бутылку водки и, не останавливаясь, налил семь стопок. Блейель не успел отказаться и покорился судьбе. Чокнувшись, Наталья извиняющимся тоном что–то произнесла и, обратившись к Блейелю, отважно сказала по–немецки:
— Мне пора домой? К детям? Дочка–малышка? Больна?
Снова она одарила гостя сияющей белоснежной улыбкой.
— Один вопрос? У вас есть? В Германии? Семья?
Блейель опустил взгляд, и не только для того, чтобы не смотреть на декольте.
— Нет. У меня нет детей. Я, к сожалению… я развёлся.
— Ах! Как плохо? Как плохо от женщины!
— Да нет же. Женщина права. То есть, всё это грустно, да. Очень, очень грустно. Но женщина не плохая. — От досады на своё заикание он осушил стопку одним глотком.
— Бедный Матвей Блейель, — подытожила Наталья и ушла, к ней присоединилась и Люба.
— Но остальные ведь останутся, — раскинув руки, произнесла фрау Карпова, — я на одну минуточку, посмотрю, как там малыш.
В стакане Блейеля снова, посверкивая, переливалась влага. Он откинулся назад, вздрогнул, прикоснувшись затылком к стене под расшитым цветами абажуром, и подумал: вот и неофициальная часть. Он сидел за этим столом, смотрел в эти новые, но уже знакомые лица, вслушивался во всё ещё непривычные созвучия, о смысле которых Артём, нависая сбоку, беспрестанно его информировал, и его не мучили ни сны, ни тяжёлые мысли. В голове шумело, но сейчас это не мешало. Усталость держалась в стороне, как надёжный знакомый, который зайдёт за ним позже.
Снова пошла речь о бане. Именно в такой дождливый день баня — благодеяние, в этом туземцы были единодушны. И ах, лето снова прошло. Такова сибирская реальность; и как только жить в таком неприветливом месте? За сетованиями последовал смех, вот и повод чокнуться. Но Блейель забеспокоился. В этом окружении он чувствовал себя довольно–таки уютно, но перспектива пойти в парилку с людьми, с которыми он познакомился только что, его напугала. Он и в сауну никогда не ходил. Он поглядел на Артёма, но тот, теребя бородёнку, уставился в тёмное окно. Герр Карпов поднялся, чтобы растопить печь и заодно принести из машины свежие берёзовые веники, которые он нарочно купил утром.
На следующий день, к своему огромному облегчению, Блейель не мог сказать, почему банная церемония так и не состоялась. Вероятно, под воздействием водки все просто остались сидеть за столом, чокаясь дальше, и печь топилась напрасно. Артём и Соня поднялись по лестнице, их положили в комнатке по соседству с Людовиком. Блейелю досталась комната для гостей. Уже четыре дня продержался, подумал он, засыпая, и тут же застыдился.
Он проснулся с тяжёлым черепом и полным пузырём — настолько полным, что боялся не добежать. Он едва сообразил, где находится, и торопливо натянул брюки, ведь пижамы у него с собой не было. Когда он на ощупь двинулся через затемнённую гостиную в туалет, за его спиной раздался топот. Он замер. В следующую секунду вспыхнул свет и кто–то завопил пронзительным голосом. Ребёнок с автоматом Калашникова спрыгнул с лестницы и снова что–то крикнул, Блейель только бессильно пожал плечами. Надежда, что Артём, разбуженный шумом, появится, не сбылась. Людовик всё кричал–надрывался, всё громче и требовательнее. У Блейеля затрещала голова, да и не только голова, он сжал ноги и скрючился. Чувствуя себя на краю катастрофы, он вскричал:
Дитя спустило курок. Блейель зажал уши, но раздался только негромкий вой. На его брюках растеклось пятно. Людовик, торжествующе хохоча, побежал по лестнице наверх. Его оружие оказалось водяным пистолетом.
