— Матвей Карлович! Товарищ Блейель!
— Что?
— Они поедут домой без нас, после концерта будет слишком поздно.
— А-а. Хорошо.
— Думаешь, это хорошо? Что ж, тебе виднее.
— Нет, нет, не виднее, я вообще…
Почти молча он распрощался с группой, Свете, погрозившей ему пальцем, он сказал
За Артёмом и Соней он поднялся по длинной бетонной лестнице наверх, на холм, поросший травой. На лавках перед сценой уже собирался народ. У микрофона стоял толстяк в костюме и, клокоча, читал нечто, никого не интересовавшее.
Блейелю пришлось ждать очень долго. Сначала он возбуждённо ходил туда–сюда. Потом ограничился тем, что сел и вертел головой во все стороны. Затем плечи его опустились, взгляд остекленел. За толстяком вышла не менее болтливая дама с огромным амулетом на шее, и несколько робких подростков, выигравших какое–то соревнование. Потом бородатый бард бесконечно пел под гитару неблагозвучные баллады. Блейель много раз порывался попросить Артёма узнать, нет ли изменений в программе, но помалкивал, опасаясь нежеланного ответа. А время всё шло, и уверенность, что спрашивать ничего не нужно, крепчала. Вне всяких сомнений, что–то изменили. Перенесли время или место. Она не пришла. Вместо неё выпустили горлодёра, чьи песни непостижимым образом вызывали у публики бешеный восторг.
Какая страшная глупость, что он не готов к такому разочарованию. Всё напрасно. Всё пропало.
Без страховки, без двойного дна.
Он пропал.
И потом она появилась, из ничего, из земли, с неба, явь ли это, или милосердный морок — но вдруг она очутилась на сцене, с лютней на коленях, на этот раз одна, без танцовщиц. Он вскочил, протиснулся в проход и встал в первом ряду. Тут на него напала робость. Он не смел и взглянуть на неё. Он было подумал, что мимолетная улыбка, прежде чем она тронула струны, и взмах руки предназначались ему, но тут же категорически отмёл это предположение.
Вместо серебристого платья и тёмного колпака она облачилась в льняной костюм песочного цвета с широким ярким тканым поясом, на плечи наброшена большая серая шкура. Она опустила инструмент, поправила микрофон и что–то сказала.
— Песня волчицы, — прошипело в ухе Блейеля, так, что он вздрогнул.
Снова Артём. Увязался за ним к сцене.
— Боже мой, как ты меня… что ты сказал?
— Я сказал, что она сказала, что для начала споёт песню волчицы.
— Песню…
Он осёкся — зазвучал отдалённый вой. Должно быть, это выла сама Ак Торгу. Ведь на сцене больше никого не было. Она слегка повернула голову, и он увидел, что шкура у неё на плечах была волчья; верхняя челюсть впилась длинными жёлтыми зубами в собранные на макушке волосы.
Два такта раздавались только сухие, пружинистые звуки лютни. Потом её голос. Голос из неведомых глубин, рык мира духов.
В глазах новичка замелькало, он едва видел певицу. Не забыть бы, как дышать. Нет, он не забыл — наоборот, от волнения он дышит слишком глубоко. На секунду он почувствовал руку Артёма на плече: переводчик, казалось, хотел его поддержать, но Блейель стряхнул его.
А её голос требовательно взметнулся наверх, отражаясь эхом в девяти, а может, во всех шестнадцати небесах. Песня Волчицы, песня Праматери!
Какое счастье, пронеслось у Блейеля в голове: стоять у порога, у порога мира, из которого звучит эта песня. Какое счастье — очутиться так далеко, какое счастье, ощупью пробираться дальше — и какое счастье, видеть и слышать её! Её голос, в нём, вокруг, везде; и она сама, Ак Торгу, в нескольких метрах над ним.
Снова приглушённый вой, в конце, и лютня всё медленнее, как будто волчица, бегущая в ночи, замедляла свой бег, свои шаги, достигнув ночлега — или цели.
Последние такты ещё не отзвучали, как хлынул ливень. Без предупреждения, не было ни ветерка, ни первых капель — небеса вдруг разверзлись. Вместо положенных аплодисментов раздался многоголосый визг, все вскочили и побежали спасаться, в спешке опрокидывая скамейки. А певица на сцене пронзительно расхохоталась, запрокинув голову, её смех был последним звуком, который передал микрофон — глухо вздохнув, он сыпанул искрами и испустил дух.
Блейеля не нужно было подпихивать — он сам побежал к сцене. На бегу он вытянул куртку из рюкзака, помахал ею в воздухе и позвал: «Ак Торгу! Ак Торгу!»
Она поднялась со стула, быстро накинула пластиковый пакет на инструмент, но никуда не побежала, а осталась стоять на краю сцены, и, улыбаясь, смотрела вниз. Артём что–то ей крикнул, они с Блейелем одновременно протянули руки, чтобы помочь ей спуститься. Она выбрала Артёма. Но, спрыгнув, отошла на шаг, и Блейель, неразборчиво бормоча (потому что русские извинения вылетели у него из головы), растянул куртку у неё над головой.
