Описав широкую дугу, лодочник пошёл к пристани — плоскому каменистому берегу, где рядышком покачивалась дюжина деревянных лодок. Вечернее небо вовсю сияло сиреневым светом, тайга утонула в темноте. Вернувшись в Чувашку и пройдя через ворота, Блейель увидел на веранде, на бельевой верёвке, волчью шкуру и волосяную плётку. Он отстал от других, прикоснулся к жёсткому меху, потрогал клыки и жёлтые стеклянные глаза. Но плётка напомнила о чём–то неприятном, и он поскорее развернулся и пошёл в дом, к остальным.
Они сидели той же компанией, что и вчера, и пили чай с шоколадками. Саша уехал в Мыски, где его ждали жена и дети.
— Ак Торгу, — обратился к ней Блейель, — White Silk[46] —
У него пробежали мурашки, когда она произнесла его фамилию. Но что означает Блейель? Он никогда об этом не задумывался. В школе его дразнили Плейелем, спасибо, ещё, что не цыпой. Только Илька показала ему статью в толковом словаре. Оказалось, что он — валёк, деревянная колотушка, чтобы отбивать мокрое бельё. Но как это сказать по–английски? Он вспомнил волчью шкуру на бельевой верёвке.
— Bleuel is very happy,[48] — ответил он.
Тут снова вошёл Юрий, замахал руками и закричал:
Счастливчик снова занервничал, но перед глазами всплыла Ак Торгу в нижнем белье. Какое везение, что Юрий тут же поставил на стол несколько банок пива. И Блейель узнал, что в баню пойдут парами, сначала Ак Торгу с Соней, потом они с Артёмом.
— И только одну банку пива наперёд, слышишь? Я хотел бы обойтись без массажа сердца. Сам–то я выпью две, чтобы расставить точки над «и».
— Какие точки?
— Я что, не так выразился?
— Не знаю. Только я не умею делать массаж сердца.
— Ну надо же.
Вместо ответа Блейель воздел стакан и чокнулся с Артёмом. Руки его дрожали. Татьяна и Юрий перечислили всё, что выращивали в огороде, и заверили его, что молоко у них только от своей коровы. Так они развлекали гостей, пока обе разрумянившиеся барышни не возвратились, с полотенцами на головах и усталыми, довольными лицами. Перед ними поставили минералку и пиво, а Татьяна захлопотала у плиты.
— Now, Matthias[49], — крикнула Ак Торгу, —
— Д
Баня оказалась маленькой, кособокой, сколоченной из таких же досок, как и домик Сабановых. Лиственница, подумал Блейель. Они вошли в предбанник, где едва могли развернуться два человека, и то по очереди. Новичок ждал, опустив голову, пока Артём не забросил одежду на длинный крюк и не закрыл за собой дверь в парилку, обдав его влажным, горячим воздухом.
Изнутри он заметил скользкий дощатый пол, потом длинный, грубо сколоченный стол, похожий на верстак, занимавший всю левую часть помещения. Справа потрескивала круглая металлическая печь. Артём стоял перед ней с ковшом и лил воду на камни сверху, вода с громким шипением испарялась. Вода была и в цилиндре вокруг трубы, и ещё, холодная, колодезная, в цинковом корыте у двери. А в тазу полагалось смешивать горячую воду с холодной, чтобы обливаться.
— Но это потом, — объяснял нечёткий из–за пара Артём, бледный и долговязый. — Сначала вот это.
Левой рукой он указал на верстак, а правой ухватил пук берёзовых веток с листьями. Блейель и не пошевелился. Мысль, что несколько минут назад Ак Торгу и Соня, такие же голые, как они с этим волосатиком, ходили по этому скользкому полу и поливали эту печь, захватила его. И, мало–помалу — к счастью, пока без видимых симптомов, эта мысль начала его возбуждать.
Порог. Ключи.
Если бы только… посмеет ли он…
Получится ли у него хоть раз остаться с ней наедине?
Необязательно прямо сейчас.
— Матвей!
— Да. Нет. Не знаю.
— Всё просто. Ты ляжешь вот сюда, а я тебя немножко высеку. Что может быть приятнее?
— Извини, но это как–то слишком…
— Поверь мне, тебе понравится.
Да что с ним творится? Он снова увидел, как мочится на священном месте, и ту, перед которой он преклонялся, в маленьких голубых трусиках и белом лифчике (а рядом мать, с дублёной кожей, пузатая, в бордовой комбинации), почувствовал угрожающий зуд между ног и первое подёргивание мокрого от пота члена. Что делать? Он лег на стол, на живот. Мокрое дерево оказалось таким горячим, что кожа едва вытерпела.
— Вот, отлично.
