Она стояла перед ним. Волшебница, только что показавшая ему новый мир, стояла напротив него. Так далеко от дома. Так близко, что он мог прикоснуться к ней. Так близко, что он почувствовал дуновение воздуха, когда она кашлянула. Блейель невольно почувствовал облегчение от слов «моя сестра», вспомнил о Соне и подумал, что «ответить на вопросы» звучит так, словно они с Артёмом из полиции, то есть из милиции. Сердце его бешено заколотилось. Но он не допустит, чтобы переводчик снова принялся его спасать.
— Скажи ей, что я ещё никогда… нет, скажи, что её концерт произвёл на меня глубокое впечатление.
— И что ты специально приехал из Германии, это я тоже скажу.
— Да? Ну, раз ты…
Но Артём уже принялся говорить. Она разложила диски в две стопки и смотрела на Блейеля неподвижными узкими глазами.
— Она говорит, что очень польщена.
— Ах. Она… пусть она знает, что я глубоко… что её музыка очень тронула меня…
Артём переводил, нервы Блейеля трепетали, но он держался.
— …хотя я ещё ни разу не слышал ничего подобного.
Лёгкая, почти робкая улыбка высветилась на её лице.
— Она рада, что шорская культура находит отклик в такой далёкой стране, как Германия.
— И я благодарю её от всего сердца. За это невероятное событие. И — и сердечно желаю ей всего самого доброго.
Он залился краской. Слегка поклонившись, он уже хотел идти. Артём тронул его за рукав.
— Диск-то купишь?
— Ах, точно. Конечно!
У дисков не было ни книжечки, ни обложки, самодельные болванки лежали в голых пластиковых коробочках.
— Я сказал ей, что без автографа ты не уйдешь.
Блейель сильно подозревал, что переводчик выставил его назойливым дурачиной. Но во взгляде певицы он не увидел ни насмешки, ни нетерпения. Она попросила у брата фломастер и, улыбаясь, медленно, очень аккуратно подписала его диск. Когда она закончила, он пробормотал
И, хотя за ними уже роптала очередь, Артём ещё что-то с ней обсудил.
— Спросил её, что значит «Ак Торгу».
Они с Блейелем (у него дрожали колени) снова вышли на асфальт, в клубы шашлычного дыма. Хор на сцене затянул ликующий припев, публика подпевала. Над площадкой возбуждённо носилась стайка воробьев.
— Ну и?
— Белый шёлк.
— Белый шёлк. Вот как. Надо же. То есть, звучит совершенно по-другому.
— Матвей Карлович, у тебя немного нездоровый вид. Чего бы тебе сейчас…
— Может, всё-таки живого пива? — перебил его Блейель и бросил последний взгляд на рой людей под деревьями. Он не хотел выглядеть нездоровым. Он не хотел говорить о том, что только что ощутил. Он вообще не хотел ни о чём говорить, да и пива ему на самом деле вовсе не хотелось. Он хотел отдаться восхитительному чувству, переполнявшему его.
Неужели правда? Он не знал. Он вообще ничего больше не знал. Только то, что с ним произошло нечто небывалое. Он не просто восхищался певицей, как свежеиспечённый поклонник её творчества. Нет, то, что он испытывал теперь, шло намного дальше подобного преклонения. Не оставалось никаких сомнений: Матиас Блейель по уши влюбился.
А как же Илька?
Да, Илька.
С Илькой всё было совершенно по-другому.
Уроженка севера Германии, умница, которая ему столько всего показала и открыла. Он ей восхищался и, конечно, считал её недоступной (и как это её теперь занесло в Мюнхен);[11] а потом не мог поверить своему счастью. Они познакомились на званом ужине, он, Блейель, всего лишь робкий, нудный тип из Бадской Сибири, в ту пору намного более робкий и нудный, чем теперь — рот он открывал только на работе, по работе. И всё-таки они сразу разговорились. И так вышло — то немногое, что он произнёс, попало точно в цель. И он знал, что когда все стало серьёзно, её друзья недоумевали: ну что она в нём нашла? И даже знал, что она на это отвечала: «в нём есть что-то волшебное». Волшебное, это в нём-то. Он вспомнил, как во время второго отпуска на Балтийском море делал ей предложение — сгорая от стыда, что-то мямлил. Можно даже сказать, ей пришлось суфлировать. И всё же, Илька, при всем восхищении и благодарности, при всей любви, тоске и отчаянии — с Илькой было совершенно не то, что теперь; даже тогда, когда ни о каком тупике не шло и речи. Не было такого внезапного, всеобъемлющего потрясения. Не было такой слепой уверенности, не нуждающейся в доводах рассудка. Не было этой музыки. Блейель осторожно пригубил пиво и сразу захмелел.
В гостинице женщина-портье помахала проштампованным листком. Его регистрация. У гостя слипались глаза, но Артём был в великолепном расположении духа.
— Я ей сказал, что ты ночевал у меня. Теперь она думает, что ты голубой. — Он выдержал паузу, Блейель непонимающе на него посмотрел.
— Нет, ерунда, она вообще не думает. У неё есть работа, так зачем ей думать. Точно как моя сестрица. Так я попрошу её продлить на следующие три дня, идёт?
Блейель сглотнул.
— Может, сразу возьмем неделю?
— Ты же в среду улетаешь.
