— Ох, Матвей, оказывается, ты не первый. До тебя приезжал учёный из Японии. Но он тебе и в подмётки не годится, говорит она. Бледный, унылый тип, всё выспрашивал о старинных легендах, но к водке и не прикасался.
И мне после этого стакана не следует, подумал Блейель. Тут что-то сказала Соня, и все громко удивились.
— Она рассказывает, как мы вчера вытаскивали тебя из болота.
Певица звонко расхохоталась, её отец присоединился к ней, снова назвал её Катей и крикнул, наклонившись через стол к Блейелю:
— Шнапс, шнапс!
— No, no, no![37] — вырвалось у путешественника.
— Ну, ну, ну! — энергично кивал Юрий.
— No! I mean:[38]
На Артёма рассчитывать не приходилось: тот хлопал себя по ляжкам и задыхался. Ничего не оставалось, как смеяться с остальными изо всех сил. На момент Блейелю удалось оторвать взор от Ак Торгу, он провёл взглядом по стенам, мойке у двери, грубому коричневому войлочному ковру на половицах. Первое предложение, переведённое Артёмом, произнесла Татьяна, «тайга всегда кормила шорцев досыта». Блейелю показалось, что тут есть над чем подумать, хоть он и не мог понять, почему. Чтобы отделаться от мыслей, он сказал:
— В болоте я пел «Песню волчицы».
— Не только слышал — ты её пел! Матвей, точно, до меня только сейчас дошло —
Певица, широко раскрыв глаза, поглядела на Блейеля.
— Yes, Matthias? You sing my song?[39]
—
Слишком поздно он заметил, что во время речи постукивал себя пальцем по лбу, будто хотел сказать, что у Ак Торгу не все дома. Остальные вдруг разом заговорили, а Юрий дважды поднимался из-за стола — сначала принёс с подоконника пиво, а потом достал из комода за печкой варган. Его дочь протестующе отмахнулась, но он просиял, впервые что-то сказал по-шорски и приставил инструмент к губам.
Подпрыгивающий ритм, как в «Улице Сезам», вначале чересчур торопливый, скоро приноровился к шагу Волчицы, который так хорошо выучил Блейель.
Нет, подумал Блейель, это неправда. В то же время он знал, что глупо так думать, глупо и недостойно. Приличествует отчаявшемуся логистику из Штутгарта, но не новому Матиасу Блейелю, который перешагнул порог. Нетвёрдо, робко, но он подхватил песню Ак Торгу:
Татьяна снова подскочила, но на этот раз хвататься за стол не стала, а обошла кругом, хотела было обнять гостя — и не решилась. После первой строфы певица, прыснув, замолкла. Блейель сидел в ступоре, уставившись на клеёнку, и почти не воспринимал происходящего.
Должно быть, во всеобщей суматохе Артём осведомился о смысле спетого — придвинулся к Блейелю поближе и спросил, не хочет ли он узнать, о чём песня. Блейель смог только кивнуть в ответ. Переговорив с Ак Торгу, Артём выстроил следующее:
Хорошо, что мы не послушались, когда ты завяз в болоте, а, Матвей?
Блейель не желал себе в этом признаться, но он никак не ожидал такого недружелюбного текста.
— Very impressing, — прошептал он, — the Wolf — the She-Wolf, я не знаю, как правильно сказать, mother of the Shors, mother of all Turkish peoples.[41]
Он понадеялся, что полупьяный переводчик, который тут же принялся за работу, с милосердием отнесётся к его бормотанию, и надолго замолк. Только когда голос Татьяны сделался таким же торжественным, как во время тостов в начале ужина, он осмелился снова спросить, о чём речь.
— Ты, — сказал Артём, подпирая голову и наваливаясь перед Блейелем на стол, так, что Соне пришлось спасти от него два стакана, — доказал, что достоин завтра лицезреть Холодные ключи и там по обычаю праотцев принести жертвы духам. Кроме того, этот дом, Матвей Карлович, с этого дня всегда для тебя открыт. А тот японец тебе и в подмётки не годится.
— Артём, извини, я как-то не вполне тебе сейчас доверяю. В твоей власти рассказывать мне всё, что угодно, и может быть, именно это ты сейчас и делаешь. Ты можешь выставить меня последним идиотом.
— Или героем.
— Да-да. Но вот в этом…
Но Артём снова поднялся, по-немецки крикнул: «Вы это слышали?» и продолжил по-русски, пока Юрий не начал бить себя в грудь и говорить что-то, что переводчик озвучил так:
