Иногда логистик (или то, что от него осталось после изгнания) всё-таки мог на что-то сгодиться. Во всей полноте это проявилось, когда перезвонила фрау Майнингер, сотрудница банка. «Непростая трансакция в России, с приватной составляющей», — объяснил он деловым голосом причину, почему он по телефону хотел снять бóльшую часть своих сбережений. Фрау Майнингер предложила ему воспользоваться интернетом, но он спросил: «Из интернет-салона в Сибири? Вы и не представляете, куда нас порой заносит». Да что вы, радостно ответила она, для этого нужно только посмотреть на этикетки со страной-изготовителем на одежде. «Именно», подтвердил он с деловой ухмылкой. Потом она соединила его с герром Штаудахером, и герр Штаудахер сначала говорил о доверенности и заказном письме, потом об определённой свободе, которую он как руководитель филиала мог себе позволить, когда речь шла о таком заслуженном клиенте. «И когда вы вернётесь, может быть, расскажете об этой русской трансакции. Там, где речь идёт о рынках будущего, банкир, конечно, навостряет ушки». «Конечно, обещаю».
Фрау Ворошиной он оставил на кухонном столе конверт с десятью тысячами рублей. Дни напролёт он оттирал матрас, пятна побледнели, но и разрослись, а обивка прохудилась. Прежде чем прибегнуть к мылу и средству для мытья посуды, он — был вторник, и ему помогли сто грамм водки — голышом бросился на кровать и присосался смиренным ртом к смоченным чистой водой местам. Но эта попытка растворить и поглотить драгоценную субстанцию не возымела никакого эффекта, если не считать эрекции алчущего. Он купил простыню, бежевую, как и сам матрас, и постелил её перед отъездом. «Новая кровать», прошептал он, поправил святое семейство и ответил на салют Исусика.
Вытянув губы трубочкой, смотря из-под нахмуренных бровей прямо перед собой, он ехал по шоссе на юг, в направлении Новокузнецка, и надеялся, что выглядит, как русский. Обгонять он не решался, только сорокотонку, на прямой дороге, когда три водителя сделали это до него. Каждые несколько минут на обочине стояла полиция.
Снова в краю духов. Солнце уже садилось, и, несмотря на вспомогательные средства — рисунок Ак Торгу, которую он берёг, как карту сокровищ, объяснения Сони, которые Артём записал и передал ему при молчаливом прощании, и атлас Кемеровской области, в раскиданном городе Мыски, на месте слияния Тома и Мрас-Су, он не сразу нашёл нужный поворот. Маленькая «Лада» кряхтела на неровной дороге, первые таёжные вершины благосклонно махали водителю на вечернем ветру. Он знал, что если обернётся или посмотрит в зеркало заднего вида, на котором висела соболья лапка, то увидит на заднем сиденье детину, рассевшегося на сиденье, с косичкой, подрагивающей в такт, и поэтому смотрел только перед собой. Всё равно айна не мог ему ничего сделать, по крайней мере, пока он пел «Песню волчицы», а её он пел безостановочно, как только начало смеркаться. Он даже нарочно въехал в огромную выбоину, чтобы мучитель прикусил себе язык. И:
Грянул он высоким, крепким голосом. На дороге в Сибири. Собственными силами и с помощью шаманки. Всё глубже. Его путь только начался.
— When can I see you again? When can I meet Kiné?[98]
— Матиас…
— Please, tell me. I’m very serious.[99]
— Oh.
— Ak Torgu. Katja. If you want, I can come to Myski. To Chuvashka.[100]
— Чувашка?
Она держала его за руки, качала их туда-сюда, улыбаясь, качала головой и, тихо вздохнув, повторила «суббота».
Этого вполне достаточно. Твой шанс, героический рохля. Всё глубже и глубже, и вот он, не прерывая свою песню, песню Ак Торгу, коротко рассмеялся, потому что снова увидел аллею с патриотическими деревьями. К ней, а потом вместе с ней дальше. Куда она захочет. В бескрайность. Он увидит Алтай, он увидит Туву, и Обь, и Енисей, всё дальше, он увидит октябрь и ноябрь и непредставимые месяцы после них, он будет лелеять маленькую девочку, он будет носить бубен возлюбленной, бубен и кай-комус, волчью шкуру и плётку, он будет сам устанавливать её столик с дисками, он будет петь с ней, если она захочет, или, может, танцевать под её пение, или стоять наготове за сценой, он выучит шорский язык. Он будет любить её и будет с ней, он будет очень крепко держать её, и она будет очень, очень крепко держаться за него, и черешок никогда больше не взорвется, он будет делать всё, что она захочет, жизнь началась.
Первые деревянные дома на извилистой улице — всеобъемлющее чувство, что он вернулся домой, да, именно так.
А если её там нет?
Татьяна и Юрий ему помогут. Несомненно.
А если он окажется перед запертой дверью?
Переночует в машине. А утром напишет ей сообщение.
А если дверь откроет не она, а тувинец?
Глупые мысли.
Или милиция?
Застарелая дурная привычка. Обратного пути нет!
