Не от моря все беды — от грехов человеческих… Не обидь лихой купец деву невинную — и не было б никаких чудищ морских, убытков бесчисленных да душ загубленных.От автора:Очень много стилизации, есть перебивки в стиле.
Тучи неслись по ночному небу, отчего звёзды, казалось, играли в прятки или флиртовали друг с другом: то прятали ясный взгляд свой под вуалью, то вновь выглядывали и подмигивали случайным зрителям, чтобы вновь скрыться и заставить искать себя — где? какая звезда? почему исчезла? Свежий ветер, временами становившийся промозглым, гнал волну и обещал к утру сильный шторм, но пока море лишь ворочалось угрожающе, словно чудовищный великан, который вот-вот проснётся и покажет гибельную свою силу, однако же ныне совсем не жаждет пробуждаться от сладостных видений. Опытные рыбаки, впрочем, уже свернули сети, не желая соперничать в сноровке с Холодной госпожой, осерчавшей на людей за очередную их нелепую промашку, и теперь одна лишь лодка виднелась на выходе из неприметной бухты. Она скользила по волнам со сноровкой, свидетельствующей о ловкости и немалом умении того, кто сидел за вёслами. Острый нос её то и дело задирался, взбираясь на очередной вспененный гребень, а затем мягко опускался вниз и выравнивался, дабы повторить сие вновь и вновь.
В лодке сидело трое мужчин, не только не разговаривающих друг с другом, но и старательно не глядящих на соседа своего. Уже одно это могло насторожить любого Смотрящего из Храма правосудия, но куда сильней возбудить его подозрительность должен был слабо ворочающийся холщовый мешок, валяющийся под ногами у мужчин. Из него доносились временами слабые стоны, но когда они усиливались, один или другой пинал мешок, и он затихал.
— Всё-таки не слишком ли?.. — спросил один из мужчин после того, как сосед его пнул мешок столь сильно, что лодка закачалась. Собеседник его сплюнул, тут же, спохватившись, сложил пальцы в жест для отвода зла и зло бросил:
— Сама виновата, дурёха. Хозяин её к бабке посылал, плод стравить. Не послушалась — теперь будет рыб кормить, и сама, и ублюдок её.
— Тише вы, — мрачно буркнул тот, кто сидел на вёслах, и в лодке вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском волн о борта.
Наконец лодка прибыла на место. Мешок споро обвязали готовой заранее бечевой и подвесили к ней уже находившийся в лодке тяжкий камень. Жертва, находившаяся в нём, извивалась и пыталась сопротивляться, но против силы двух мужчин поделать ничего не могла, так что вскорости короткий всплеск возвестил, что море приняло отданную ему жертву. Лодка, лишившаяся значительной части груза, заплясала на волнах, и сидевший на вёслах бородач ругнулся, восстанавливая равновесие, в то время как товарищи его бормотали молитвы — один поминальную, а другой привычно взывал к Холодной госпоже, умоляя её даровать ему попутный ветер и счастливую волну. Вскорости мерные удары вёсел затихли вдали, и более о свершившемся ничто не напоминало. Месяц, находившийся на убыли, несколько раз скрылся за тучами и вынырнул вновь, волны по-прежнему равнодушно неслись к берегу, а нарастающий постепенно ветер гудел о чём-то своём, чего смертные постичь никак не могут.
И лишь когда занялся рассвет — сумрачный, неяркий, так как лучам солнца приходилось пробиваться сквозь толщу туч — из пучины морской навстречу этим лучам прорвался лучик света совсем иного. Холодное зеленоватое свечение распространилось по волнам, знаменуя беды роду людскому, но не было поблизости никого, кто заметил бы и правильно истолковал сей несомненный знак.
Ой, Десислава, малая Десина, ну каково тебе сейчас? Весело ли тебе, Десислава, когда руки связаны, легко ли дышать, когда вся тяжесть моря-океана на грудь падает, когда солёную воду хлебаешь полным ртом, сладко ли глядеть на холстину грубую, в кою тебя замотали?
Что молчишь, Десислава? Али сказать нечего?
А и то верно — что тут говорить, тут плакать надо, оплакивать голову твою бесталанную, судьбу твою пропащую, звезду несчастливую. Холодная вода сквозь мешок хлещет, над головой смыкается. Ой, Десислава, плачь теперь, так плачь, как раньше смеялась!
Много ведь смеялась, да, Десина? От счастья по земле не ходила — летала, ветерком лёгким, в танце кружилась, себя не помня… А ведь знала, что зазноба твоя, Боган из купецких рядов, женат, и ребёнок у него есть. Вспомни, Десислава — знала ведь? Над женой его тоже смеялась: ой, Йованка, ой, глупая, смотри, не упусти своё счастье! И Боган с тобой вместе смеялся, да только холодно глядели глаза его голубые. Теперь-то хоть признай, что видела ты это — просто видеть не хотела. Смеялась, в хороводе с подружками кружила, подарки принимала дорогие. Любил Боган подарки дарить, да не любил с тобой на люди ходить. А ты не верила. И кто теперь глупая, не ты ли, Десислава?
Спохватилась, когда пузо расти начало. К Богану бросилась, да только отвернулся он от тебя, кошель на землю уронил — на, мол, сходи к бабке, избавься от байструка. Вот тогда пелена с глаз твоих упала. Отшатнулась ты от любого своего, Десислава, от кошеля его толстого, денег проклятых. Видеть не захотела отца, что дитя родное ещё в материнской утробе погубить насмелился.
