В советской армии хлорпикрином проверяли работоспособность индивидуальных средств защиты и сноровку личного состава. Не выдержавшие проверку самым натуральным образом исходили на сопли, не имея возможности “ни глянуть, ни чихнуть, ни пёрнуть”, как говорил наш старшина. Для поражения слизистых достаточно было одного вдоха. Вкусившие теряли всякую способность не то что к сопротивлению, но даже к понимаю, где находятся, и что следует делать для избавления от крайне неприятных болезненных ощущений в глазах и носоглотке. Порой их, подготовленных и заинструктированных до слёз, приходилось ловить и приводить в чувство с помощью грубой физической силы. Что же было ждать от толпы, не подвергавшейся такой атаке никогда в жизни!
В панике человек теряет способность к рациональному мышлению и действиям. Говорят, что она даже является защитным механизмом. При определенных условиях - возможно, но в данном случае она носила исключительно деструктивный характер.
Щеневмерлики дико орали, носились по коридору, долбились во все двери и ломились на свежий воздух. Слышно было, как звенели и рассыпались оконные стекла, как трещали двери, выносимые вместе с петлями, как отдельные вопли вдохнувших хлорпикрина сливаются в многоголосый душераздирающий рёв. И это, по моему наблюдению, продолжалось уже полчаса.
В течение этого времени я занимался тем, что любят делать маленькие дети - разбирал и ломал. Выдергивал с мясом подводящие кабели, отрывал ручки управления и тумблеры, разносил вдребезги мониторы, отвинчивал шильдики и устраивал вандализм в недрах приборов. Несмотря на открытое настежь окно и плотно закрытую дверь горчичный запах хлорпикрина понемногу просачивался в помещение, вызывая резь в глазах, словно туда попал песок. В горле першило, как при весеннем ОРЗ.
Однако никакой праздник не может длиться вечно, и вскоре крики со стонами стихли, а потом вовсе прекратились. Враг пришел в себя и почти сразу же очутился под окнами и дверями моего убежища. И если из-за дверей почти сразу послышался надсадный кашель и всхлипы - там эта гадость будет еще неделю выветриваться, то на улице, на свежем воздухе кастрюлеголовые чувствовали себя гораздо увереннее.
-Сова, открой, медведь пришел! - процитировал чей-то смешливый голос слова советского “Винни Пуха”.
-Да как он тебе откроет? Решетка ведь! Намертво вмонтирована! - возразил ему командир части.
-Эй, ты там не умер случайно? Дай знать, если живой, - обратился ко мне кто-то незнакомый.
Я оглядел образцово-показательный разгром. Всё, что можно - сделал. Отсюда враги уже ничем управлять не смогут. Свалить бы по-тихому, да вот некуда.
За окном зафырчал, заскрипел двигатель видавшей виды “буханки”.
-Давай, цепляй!
“Бздынь”. Где-то сбоку за решетку уцепился крюк буксировочного троса. “Ну вот и всё, - мелькнуло в голове, - сейчас сорвут крепёж, и закончится моё геройство быстро и трагически”.
Двигатель взревел, трос натянулся, и одновременно со скрежетом выдираемых из стены дюбелей всё пространство перед учебным корпусом наполнилось оглушительным треском, словно за окном рухнула на землю целая дубовая роща. Когда я с удивлением выглянул в окно, по глазам резануло такой яркой вспышкой, что перестал видеть.
Светошумовые гранаты, называемые в простонародье световухами или флешками, щедро рассыпавшись по учебному плацу так удачно легли на измученные хлорпикрином души бандеровских активистов, что ни о каком организованном сопротивлении ветеранам, просочившимся через забор и КПП, не могло быть и речи. Ослепление и оглушение оказывают настолько сильное давление на психику, что даже самые стойкие не способны избежать хотя бы кратковременной прострации. Всё же чаще случается более сильная реакция организма - с потерей сознания и с бессознательным освобождением желудка. Именно вследствие этого на плацу перед учебным зданием находились не только в беспорядке лежащие тела, но и клубился запах нечистот, вполне гармонирующий с атмосферой майдана.
Всего этого я, однако, не видел. В сумерках, сгустившихся вокруг меня после вспышки световухи, на каких-то инстинктах мне удалось доползти до стоящих в ряд стульев и рухнуть на них. Всё, дальше воюйте без меня…
А потом меня подхватили и куда-то потащили чьи-то сильные руки. Куда? Зачем?..
Очнувшись, словил дежавю - я опять лежал на жестком, неудобном, но сравнительно просторном заднем сиденье УАЗика. Из новых ощущений - железисто-кислый привкус хлорпикрина во рту и солнечные блики в глазах, отчего вся картинка казалась засвеченной фотографией. В остальном всё было очень похоже на процесс эвакуации из Харькова. Чавкал и кашлял плохо отрегулированный движок, шипели колеса, елозя по разбитому асфальту, а на передних креслах забористо матерились, проклиная ухабы, мои хорошие знакомые Ник и… Нет, рядом с ним сидел не Макс. Второй затылок сидящего впереди был седым, с короткой крепкой “бычьей” шеей за высоким воротником кожанки.