«Известны случаи проявления усталости на лице стареющей женщины, если она в доме одна. Если сын… далеко от неё сын, а вместо дерева, которое должен посадить каждый, – не получилось у неё с «деревом».Некоторые, из ортодоксов, говорят: мол, не это главное – дом построить и сына воспитать, а наипервейшим делом человек должен к Богу прийти да покаяться. (А есть и такие среди них, что выходят на обобщения: о покаянии – ни много, ни мало! – русского народа размышляют…) Наша же задача из простых: рассказать, без затей, о человеке, который, как говорится, по улице ходит. Который много торопился в жизни, а в старости нет-нет да вспомнит слово «суета». Как не проявиться усталости на лице стареющей женщины, если слово ей вспоминается с годами чаще…»
Если коротко, то дело было так.
В палате большой больницы лечили девочку, у которой хирург удалил ступню. Девочка училась в третьем классе и у нее была тряпичная кукла с пластмассовой головой.
В своем нездоровье она виновата сама: не надо было ей ходить в морозный день далеко от детдома. Но ей очень хотелось посмотреть на полянку, где летом было много красивых цветов и летали разноцветные бабочки.
Обмороженный палец ей отрезали в районной больнице, но потом, оказалось, что в районной больнице нет какого-то заграничного лекарства, и ее отвезли в большой город. Там ее лечили разноцветными таблетками и делали уколы. К ней приходили серьезные дяди в белых халатах, о чем-то говорили, разглядывая то, что осталось от ноги.
Сделали еще операцию, а то, что осталось, опять покраснело. И очень болело. Девочка клала рядом куклу и гладила тонкими пальцами розовую пластмассу. «Настёночка ты моя», – говорила ей. Или: «Если ты будешь плохо вести себя, то вырастешь дурой…» А однажды добавила: «И ты не сможешь адаптироваться в современное общество». Еще она вспоминала одного мальчика, который летом сказал, что у нее длинные ресницы. «И, вообще…» – добавила, смотря на бабочку, что села на цветок.
Оставшаяся часть ноги становилась все «болючей» – не помогали ей разноцветные таблетки, и девочка все крепче прижимала к себе Настену…
В это трудно поверить, но десятилетней школьнице пришла мысль о смерти, и от этого в ее горле появился жесткий комочек. И девочка подрагивающим голосом тихо сказала: «Я скоро умру, и ты останешься без меня… Ты тут слушайся…» А кого слушаться Настенке, она не сказала.
И правда, скоро пришел какой-то важный дядя и говорил сестре непонятные слова, смотря на нее внимательно. В тот же день девочку – с сильно заострившимся носиком – перевели в палату с ширмами у кроватей. Ей разрешили взять с собой куклу, потому что она просила не разлучать ее с Настёнкой. И плакала.
Дня через два, ночью, девочке стало совсем плохо и ей захотелось, чтобы кто-то сел рядом и рассказывал о Новом годе и Деде Морозе, который принес детям подарки. И чтоб ей он подарил новое платье, а Настенке принес красивые сапожки. Но за ширмой была тетя, которая спала, положив голову на стол.
Под утро девочка очнулась в последний раз и, как это бывает у умирающих, в полном сознании сказала: «Настёнка, я тебя очень-очень люблю». Она прижала к груди куклу, а между ее длинных ресниц дрожало много влаги. Потом она вздрогнула телом и, пытаясь приподняться, кому-то сказала: «Я люблю тебя. Ты обними меня крепко-крепко». Видимо, забываться уже стала.
Утром разжали ее тонкие пальцы, удерживающую куклу, а дядя-доктор, зачем-то посмотрев мертвой девочке в глаз, разрешил ее отнести в подвал.
Потом, за счет какой-то статьи в бюджете, девочку отвезли на кладбище. На кладбище работали двое мужчин. Из неопрятных. Опуская гробик в могилу, один сказал: «Однако еще и не пробована никем». И он кивнул на безногое тело, укрытое серым больничным одеялом. Другой, видимо, из учтивой нашей интеллигенции, шутки не поддержал, а, дыхнув перегаром, только хмыкнул. Вот так: «Хмм…» Тем и проводили в последний путь.
Настенку же больничная тетя бросила в большую машину с мусором. Машина, заурчав шибко лошадиными силами, отвезла мусор на городскую свалку, что рядом с кладбищем.
…И теперь, когда ветер с Енисея шевелит над могилой дощечку с белым номерком, дощечка поскрипывает жалобно. И тогда со свалки, где сжигают мусор, доходит дымок; он укрывает могильный холмик, напоминая о любви, которая, как и материя, не исчезает бесследно…
Недалеко ярко светит ночами огни большого города, но о том, что мы рассказали, не знает никто.
Который раз вижу сон: от одного места до другого я должен ползти под землей. У меня это не вызывает удивления: как бы не первый раз я совершаю этот путь. Узок и извилист тоннель: местами не проползти, если не выдохнуть воздух, направление меняет до обратного. Есть и шурфы, куда опускаюсь вниз головой. Потный, грязный от сыплющейся земли, я напрягаюсь из последних сил, чтобы подняться выше. Не думая об опасности быть раздавленным или остановленным обвалом впереди, ползу, царапая пальцами… Вот, сверху проникает рассеянный свет, и он все заметнее…
