Масла в огонь вновь подливал Генри. Он знал, что случилось с ее лучшей подругой. Знал, почему Марго выбрала именно эту специальность. Знал, почему она так остро реагирует на все проявления несправедливости и жестокости по отношению к девочкам, девушкам, женщинам. В минуты просветлений между бытовыми ссорами он поддерживал ее и заверял, что у нее обязательно все получится, должно получиться, а он всегда будет рядом. Она ему поверила, прямо как Ира, расслабилась и получила нож в спину, а потом еще один… и еще. 28 ударов? Он действовал наверняка? Ей было жаль, что эти ножевые убивали душевно, но не физически.
«Какое же ты ничтожество, Маргарита», – вновь подумала она и нащупала на полу рядом с собой телефон.
Нужный номер всегда был на быстром наборе. Пара гудков, и раздался любимый родной голос.
– Алло?
– Мам… твоя блудная дочь возвращается домой, приютишь?
– Гоша… что-то случилось? – После такого радостного «алло» голос зазвучал очень напуганно.
– Генри… он… – Марго зарыдала с новой силой.
– Что? Если он руку на тебя поднял, наш папа ему яйца отстрелит.
– Нет-нет-нет. – В подтверждение слова Марго замотала головой, будто мама могла это увидеть. – Мы… расстались. На этот раз окончательно и бесповоротно.
«Хотя отстреленные яйца лишним не будут», – мысленно добавила Марго, прикрывая глаза.
– А я тебе всегда говорила: беги от этого абьюзера! А ты люблю-люблю. Долюбилась?
– Мам, – Марго улыбнулась сквозь слезы, – ты откуда таких слов набралась?
– Как откуда? С Региной и не такого наберешься, а мне надо же быть в теме, на одной волне с молодежью и другими мамочками, так сказать.
– Ты только палку не перегибай.
– Хорошо, не буду, – звонко рассмеялась женщина. – Ладно. Шутки в сторону. У тебя хоть деньги на билеты есть? – В мамином голосе засквозили строгие нотки, но Марго понимала, что так выражается ее забота.
– Есть. Я постараюсь вылететь ближайшим рейсом.
– Тогда ждем тебя. Ты же знаешь, твоя комната – всегда твоя. Хотя Регина все порывается ее занять.
– Покажите мне этого человека, который решил, что дать бенгальские огни в руки пьяным детям – отличная идея?! – возмутилась Ира, брезгливо держа еще не подожженную палочку в одной руке и отбрасывая с лица выбившийся к концу вечера из прически локон-другой.
– Ириш, мы уже почти все совершеннолетние тут…
– Еще хуже! Максим, давай не пойдем туда. Ты же знаешь, я боюсь этих огней, как огня…
– Мы просто постоим в сторонке, тем более Настя уже на улице нас ждет, и ты сама хотела увидеть человека, который это все придумал.
– Это все Настя?! Я ее прибью!
– Ириш, ты точно не пила? Я про ведущего.
Стоило им выйти из ресторана, как к ним подбежала Никольская с уже подожженным огоньком в руке. Искорки падали на полупрозрачную ткань длинного рукава белого выпускного платья и оставляли после себя маленькие черные точки, но Настя этого совсем не замечала. В конце концов, огонь всегда был ее стихией. Волосы из красного в свой цвет она перекрасила еще перед экзаменами, но для Максима она навсегда осталась тем ярким Огонечком.
– Ну наконец-то! Еще пара минут, и я бы подумала, что вы в туалете трахаетесь, вместе или по отдельности, пока все тут, – захихикала Настя, которая за последний год прекратила ревновать своего парня к подруге и такие мысли допускала только в шутку. Тем не менее Ира поняла, что не все вино из того, что пила ее подруга, было безалкогольным, но решила оставить все нравоучения до утра.
Максим, как и обещал, между девушкой, тянувшей его в круг, в который собралась вся их школьная параллель, и подругой, мелко дрожащей от страха и ночного ветерка, выбрал вторую. Настя понимающе кивнула (Вишневская, которая могла спокойно упасть в обморок из-за обилия искр и пьяных одноклассников вокруг, вряд ли бы стала украшением вечера) и убежала к девочкам из гуманитарного класса. Черный накинул свой пиджак подруге на плечи. Он хотел бы задуть каждый из огоньков, кроме своего Огонечка, но не стал портить всем финал выпускного, и защитил Иру только от ветра.
– Ириш, я тут заметил, ты единственная из девочек, кто пришел в черном, почему?
– Что, тоже думал, что ваша Барби придет в розовом? Но тебе ли не знать, что той Барби уже давно нет. Я на похоронах детства, поэтому и в трауре – не без усилий она сломала палочку, которую все это время нервно вертела в руках, – пусть мое и закончилось уже давно.
