Начнем с истоков. Всеобщего согласия в том, что точно означает сейчас это слово, нет. Относится оно только к убийству евреев или применимо к любому геноциду? Считать ли, например, холокостом истребление персов Чингисханом? Но гораздо важнее другое: если слово «холокост» применять только к истреблению евреев, есть риск не понять всю широту человеконенавистнического мышления нацистов. Дело в том, что умерщвление евреев нельзя вырывать из контекста стремления национал-социалистов массово преследовать и убивать другие группы людей, например инвалидов с помощью эвтаназии или сотни тысяч славян, реализуя сознательную политику доведения до голодной смерти. Более того, сколь бы удивительным это ни показалось на первый взгляд, Холокост в том виде, каким мы его знаем, происходил одновременно с обсуждением другого широкомасштабного плана уничтожения — генерального плана «Ост». Этот план, который воплотить в жизнь нацистам помешало поражение в войне, привел бы к гибели еще десятков миллионов человек.
Не хочу сказать, что любая из этих инициатив аналогична стремлению нацистов истребить евреев. Ненависть к евреям всегда лежала в основе их мышления, так что на этом фоне я использую слово «холокост» для обозначения преследования евреев нацистами, кульминацией которого стала реализация желания истребить целый народ, но соглашаюсь и с тем, что это преступление не может быть понято вне более широкого контекста.
У читателей вполне логично может возникнуть вопрос: если у меня есть проблемы с употреблением этого слова, почему я назвал свою книгу «Холокост»? Отчасти потому, что так сейчас называется это преступление и называть его как-то иначе значит вводить всех в заблуждение. Но более важно то, что это слово, на мой взгляд, уместно здесь потому, что оно отражает факт: истребление евреев — уникальное в своем роде кошмарное преступление в истории человечества.
Понимаю, последнее определение чревато спорами. Я и сам принимал участие во многих бурных дискуссиях по поводу того, можно ли говорить об уникальности Холокоста или его следует рассматривать как одно из множества гнусных преступлений в истории. Впрочем, я согласен с покойным профессором Дэвидом Цезарани, который в беседе со мной несколько лет назад весьма ярко определил особый характер Холокоста: «Думаю, никогда в истории не было лидера, который решил бы, что следует физически уничтожить целую этническую религиозную группу в обозримый период времени и что для этого нужно разработать и создать специальное оборудование. Это беспрецедентно»1.
Для пишущего о Холокосте особую роль играют показания очевидцев. У меня была возможность встретиться с сотнями людей, для которых эта история стала частью судьбы, и считаю, что их свидетельства имеют огромную ценность. Неудивительно, скажете вы. Действительно, возможность встречаться с очевидцами и спрашивать их, что они пережили, обретает почти экзистенциальный смысл. Когда разговариваешь с ними, прошлое оживает.
Именно наличие в книге свидетельств, большинство из которых никогда раньше не публиковалось, — одна из главных причин того, что я решил дать своей работе подзаголовок «Новая история». Должен отметить, что ни одно слово из интервью, взятых для моего самого недавнего проекта
Мне повезло стать одним из представителей последнего поколения, которое имело возможность таким образом напрямую соприкоснуться с этой темой. На самом деле мне повезло дважды. Во-первых, когда я со своей телевизионной съемочной группой 25 лет назад начал встречаться с бывшими нацистами, они в большинстве своем уже полагали, что могут говорить свободно, и в то же время все еще были, что называется, в здравом уме. Во-вторых, падение Берлинской стены означало, что мы получили возможность без препятствий ездить в страны Восточной Европы и бывшие республики Советского Союза, брать интервью у свидетелей, которые раньше не могли откровенно рассказывать о своем военном прошлом. Другими словами, мы одними из первых получили доступ к чрезвычайно важному первичному материалу.
Впрочем, я всегда считал, что к любому источнику нужно относиться с определенной долей скептицизма. Во время интервью и съемки свидетелей мы неизменно были очень осторожны. Я не раз подробно описывал, как мы подходили к решению этой сложной задачи2 и каким образом проверяли, насколько та или иная рассказанная нам история соответствует документам того периода. Это был долгий и трудоемкий процесс, и, если в результате у нас возникали какие-то опасения относительно достоверности свидетельств потенциального очевидца, мы никогда не записывали интервью.
