«Почти все евреи — авторы воспоминаний говорили о поразившем их факте: бывшие школьные друзья, соседи, сослуживцы вдруг начали отказывать им в любой помощи, когда нужно было переночевать всего одну ночь. Получить кусок хлеба и т. д. Был ли причиной только страх перед оккупантами? Ведь в тот же самый период помогали бежавшим военнопленным, а наказание было таким же»{176}. Напомню: в Германии знакомым евреям достаточно часто помогали.
По данным Управления по делам репатриации при Совете Министров СССР, за время оккупации из СССР в Германию попали 11 428 евреев{177}. Все они, конечно, скрывали свое происхождение, но вот что интересно: больше всего они боялись натолкнуться как раз на знакомых, на земляков — то есть на тех, кто знал их «настоящее» происхождение. Тех, кто их может выдать, боялись больше, чем нацистов! Кстати, некоторым в Германии очень понравилось.
И получается, что уникальная политика нацистов в оккупированном СССР была возможна потому, что ее поддерживало огромное количество местных жителей: украинцев, белорусов и русских. Поддерживали более активно, чем население не только Польши, но и Германии.
Этот вывод подтверждается и таким фактом: во время оккупации выходило «от двухсот до четырехсот периодических изданий на русском, украинском и белорусском языках»{178}.
Многие из этих изданий были заводскими многотиражками с чуть измененными названиями. Вплоть до анекдотического: «Газета Мариупольского завода имени бывшего Ильича». Не надо думать, что эти газеты были маленькие и существовали строго за счет подачек от нацистов. Ничего подобного! «Тираж таких газет, как «Новый путь» (Смоленск) и «Речь» (Орел), доходил до 100 тысяч экземпляров»{179}.
О содержании говорит хотя бы творение из одной такой газеты:
В этой прессе геноцид практически не скрывался! Вплоть до статистики: раньше было столько-то евреев, а теперь проживает столько-то. Эта пресса много писала о гетто, об истреблении евреев в других странах Европы. Били и по сочувствию к евреям. Приводились данные: когда во Франции начались депортации, некоторые из них надели желтые звезды, но тут же были арестованы.
Газета «Голос Крыма» стала издаваться через день после истребления 14 000 евреев в Симферополе, и в первом же ее номере помещены три статьи, оправдывающие и декларирующие необходимость избавления от еврейства.
Некоторых евреев, которые были арестованы в начале 1950-х годов НКВД, поразило больше всего — следователи НКВД говорили с ними на языке этих оккупационных газет! Например, «мифы о зверствах еврейских врачей, помогавших НКВД»{181}, печатались и в оккупационной прессе. Мифы там или не мифы — разобрать трудно, но ведь каков источник вдохновения!
Принято считать, что это происходит за счет «влияния буржуазной пропаганды». Но может быть, не только в этом дело?
Удивляться ли тому, что «многие пережившие Шоа не хотели рассказывать детям и внукам о пережитом. Некоторые сознавались, что говорят о виденном впервые»{182}. Ведь евреи, пережившие Шоа, прекрасно знали — не только оккупанты хотели их уничтожить. С таким и самому жить непросто, и детей хочется прикрыть.
Это отсутствие перспективы, ощущение бессмысленности сопротивления, своей заброшенности в беспощадном мире, видимо, и делало евреев такими пассивными. В западных областях Белоруссии и Украины, входивших в Речь Посполитую, все-таки было иначе. Тут были и гетто, и восстания в гетто — почти как в Польше.
Ну, и еще неожиданность. Зондерфюрер СС писал в июле 1941 года представителю имперского министерства оккупированных областей при Верховном Командовании Армии:
«Поразительно, как плохо евреи осведомлены о нашем к ним отношении и о том, как мы обращаемся с евреями в Германии и не такой уж далекой Варшаве. Не будь этой неосведомленности, был бы немыслим вопрос с их стороны, проводим ли мы разницу в Германии между евреями и другими гражданами. Если они и не ожидали, что при немецком управлении будут пользоваться теми же правами, что и русские, они все же думали, что мы оставим их в покое, если они будут прилежно продолжать работать»{183}.
