Скучала Марфуша и по тятеньке. Редко он к ним заходил, а Степка рассказывал ей тайком, что тятька больше в кружале сидит, винцо потягивает. Матери он про это не говорил. Когда Дорофей приходил к ним, по воскресеньям, чтоб итти вместе к Благовещенью, к обедне, он был всегда трезвый.
Время тянулось медленно. Домна Терентьевна вздыхала, причитала и тихонько поваркивала на Татьяну Семеновну; та не допускала ее ни до каких хозяйственных дел, будто бы с того, что она гостья; и даже на совет ее не звала; а Домна Терентьевна была уверена, что могла бы тоже научить ее кой-чему по хозяйству. Взять хоть брагу, к примеру. Сам Козьма Миныч говаривал, что у нее, у Домны Терентьевны, брага на удивленье. А у Татьяны Семеновны брага хоть и хороша, а все той игры нет. Для этого надо знать, в какой день ставить и какого святого поминать при том.
Что ж, она не набивается. Не хотят – не надо, а только обидно, конечно, не чужие, чай… – отводила она душу, сидя с Марфушей у замерзшего окошечка светелки.
Марфуша не слушала. Мысли ее были далеко. Они уносили ее на неведомые дороги, по которым бредет, может быть, теперь ее Мишенька, коли только – дай-то, господи! – жив он. А коли жив, где он? Может, домой, к князю в Княгинино, пробрался. А может, мордвины его у себя держат полонянником. Как узнать? Так бы и полетела за ним. Да куда? И разве выпустят ее, девушку. И думать про то не годится. Терпеть надо. И она украдкой от матери утирала краем широкого рукава непокорные слезы, то и дело набегавшие ей на глаза. Хоть бы что-нибудь прослышать стороной, узнать бы, жив ли он.
И Домна Терентьевна да и Марфуша ждали с нетерпеньем каждого воскресенья – и Дорофей Миныч приходил, и в собор все-таки ходили. Домна Терентьевна с вечера вынимала из сундука воскресные шубы и шали и особенно тщательно расчесывала и заплетала Марфушины волосы. Она все надеялась, что какой-нибудь боярский сын заглядится на Марфушу и зашлет сватов.
Раз, уже в конце декабря, незадолго до обеда в светелку прибежал Степка и заговорил возбужденно:
– Мамынька, Марфуша, вот бы вам нонче в собор пойти. Я там на площади с мальчишками с горы было ладил кататься – гляжу: весь народ в собор повалил. Сказывают, с Москвы монах пришел, чего-то повещать будет. Ну, я скорей за народом туда. Обедня-то уж отошла. Гляжу: выходит на амвон монах, тощий, длинный, стал сказывать, какое там кому-то виденье было – страсти божии!
Домна Терентьевна испуганно закрестилась.
– Ахти, господи! – пробормотала она. – Какое ж виденье-то?
– Не сказать мне, как он, – огорченно проговорил Степка. – Там и божья матерь и бог сам. Бог-то больно серчал. Ругался, страсть! Я де их и не так еще, окаянных! А божья матерь в слезы. А бог опять чего-то выругался. Вой поднялся в соборе, бабы ревут, а монах во весь дух орет: «Покайтесь, ироды! Не то вас бог вовсе пристукнет!»
Домна Терентьевна всхлипывала, с ужасом глядя на Степку, точно ее погибель зависела теперь от него.
– Не отпустил, стало быть, грехи, – сокрушенно промолвила Домна Терентьевна. – Как же нам-то теперь?
– Пост наложил патриарх на весь народ. Иноков по всем городам послал.
– Да ведь и так пост ноне рождественский. Путаешь ты, видно, Степка. Может, епитимью какую наложил, а мы и знать не будем.
– Нет, пост, слыхал я, – упрямо повторил Степка.
В это время по лестнице застучали шаги, и в дверях показалось раскрасневшееся от мороза лицо Дорофея Миныча.
Марфуша бросилась к нему и горячо обняла его.
– Тятенька! – вскричала она. – Вот радость-то!
Дорофей нежно поцеловал ее, обнял Домну Терентьевну и сейчас же заговорил:
– Слыхали? С Москвы монашек прибрел. От патриарха.
– Вот, вот, видишь, мамынька, – подхватил Степка, – а ты говоришь – путаю.
– Молодец, Степка, – похвалил Дорофей Миныч, – а я было думал – сидите вы тут в светелке, може, и не услышите ни про что. Вот и зашел.
– А как же, Дорофей Миныч, – не могла успокоиться Домна Терентьевна. – Степка говорит, пост владыка де наложил, а ноне ведь и так пост. Може, епитимью какую, а мы и не сполним?
– Нет, верно пост, – подтвердил и Дорофей и на минуту задумался. – Так это, вишь ты, патриарх-то когда про то наказывал? – больше месяца назад. В ту пору поста-то не было. А покуда до нас-то добрался монах, тут и пост настал. Чего будешь делать? На Москве-то невзачет попостились, ну а нам, видно, и так бог простит.
Домна Терентьевна с недоуменьем качала головой. Марфуша, все время молчавшая, подошла к отцу и робко спросила его:
– Тятенька, а что, тот монах не сказывал, как шел-то он из Москвы. Не повстречал ли кого с нашей стороны?
Более ясно она спросить не решалась. Дорофей Миныч засмеялся.
– Как, чай, не встречать, – сказал он. – Дорога большая, мало ль народа ходит. Да он про то не сказывал. Я-то его сам и не видал. От народа слыхал. Про то только и разговор. На Нижнем базаре он у ранней был, а к поздней к Благовещенью поспешал.
Внизу захлопали двери, и Домна Терентьевна заторопилась. Она знала, что Татьяна Семеновна не любит, когда опаздывают к обеду.
