На ступенях валялась шапка Дорофея, а на одной стояла лужа крови, медленно капавшей со ступени вниз.
Дверь в подклеть была открыта. В маленькие, забранные решеткой оконца вверху заглядывали лучи низкого утреннего солнца, и было довольно светло. Только кованый сундук у наружной стены под окном был в глубокой тени.
Козьма Миныч и судейка разом подошли к нему. Крышка была откинута, и сундук пуст. Судейка для верности ощупал его рукой.
– Видишь, Козьма Миныч, – произнес он с торжеством. – Как же не они, страдники? Ты говоришь, – с чего б им убивать его? У Дорофей-то Миныча, сказывают, с казны сундуки ломились. С достатком был покойник. Вот и польстились, сукины дети! Тотчас их в кандалы велю и в темную.
– Да, может, не они вовсе, – проговорил Козьма Миныч. – Спужались они сильно, как увидали.
– Как не спужаться, Козьма Миныч. Знают, чай, что головы не сносить.
Козьма Миныч с судейкой обошли подклеть, но больше никаких сундуков, где могли храниться деньги, в ней не было.
Они вышли и заперли за собой дверь. Тут же на полу валялся замок, и в нем торчал ключ на порванном гайтане. На том же гайтане болталась и небольшая иконка. Гайтан был разорван, и концы все в крови.
– Ишь, убийцы окаянные! Видно, допрежь убили, а там гайтан сдернули! В крови весь.
Судейка поднялся первый.
– Козьма Миныч, – сказал он. – Которые твои, вели пройти – ну хоть в горницу.
Козьма Миныч распорядился, и пришедшие с ним работники один за одним прошли в горницу, где лежало тело Дорофея.
– А тех всех, – обратился судейка к стражникам, – вяжите и в приказную избу гоните.
– Да что ты, побойся бога! – поднялись крики среди работников.
– Нас-то за что?
– Козьма Миныч, заступи! Ты ж видал, с церквы мы шли!
– Говорил я, братцы, – сказал Козьма Миныч. – Не слушает судейка. Сказывает, коль нет на вас вины, отпустят.
– Батюшка, Козьма Миныч! – кричали работники. – Уж как заберут, так не вытти живым! Сам знаешь. Шкуру спустят. Кости все переломают.
Стражники, не слушая, скручивали им за спиной руки. Когда дело дошло до конюха, Степка вцепился в него и пинал ногами стражников, крича сквозь слезы:
– Не пущу! Не дам Спиридона! Дяденька, не вели им Спиридона вязать!
– Оставь, Степка, вишь, судейка говорит, может, они тятьку твоего зарубили.
– Врет он, врет! Не может того статься! Не они то вовсе! Знаю я! Пусти! Не смей! – кричал он в отчаянии, цепляясь за руки стражника, скручивавшего Спиридона.
– Знаешь, говоришь? – обратился судейка к Степке. – Чего ты знаешь, сказывай!
Степка испуганно смотрел на него, но не мог ничего выговорить.
– Оставь его, – сказал твердо Козьма Миныч. – С горя сам не знает, чего говорит, да и конюха того, видать, жалеет. А, может, тут их покуда оставишь? Может, и впрямь неповинны они?
– В приказе разберем, Козьма Миныч, – не сдавался судейка.
Стражники тесным кольцом окружили связанных работников и повели их через двор к воротам.
В дверях естовой избы толпились бабы и ребята, дожидаясь вестей. Увидев стражников, уводивших их мужей и отцов, они с ревом выскочили во двор и побежали за ними, не слушая судейки, кричавшего им с крыльца, чтоб они не смели подходить к колодникам.
Но стражники плетьми разогнали их и угнали колодников под оглушительный вой и рев баб и ребят.
По просьбе Козьмы Миныча судейка оставил во дворе Дорофея двух стражников, чтобы охранять хлебные амбары. Кроме того, Козьма Миныч оставил в доме брата Тихона, чтобы он присмотрел там за порядком, пока туда приедет Домна Терентьевна, да и ей на первых порах помог.
Вернувшись домой, Козьма Миныч передал Домне Терентьевне и Марфуше печальную весть.
Домна Терентьевна запричитала еще громче, поминая покойника, с которым она прожила в любви и согласии двадесять лет, и кляня свою горькую вдовью долю.
– Остались мы с доченькой да с сыночком сиротами. Прожили век в довольстве, а ноне злодеи окаянные и кормильца нашего скаредной смертью убили и все богачество наше сгубили. По миру придется на старости лет итти, – разливалась Домна Терентьевна.
– Почто бога гневишь, Домна Терентьевна? – прервал ее причитанья Козьма Миныч. – Посетил нас всех господь, горе послал великое – супруга ты, а я брата лишились. Но богачество ваше при вас осталось. Казны, сам Дорофей покойный сказывал, немного у него оставалось. Казной лишь и попользовались убийцы безбожные. Главное богачество не в сундуке у Дорофея хранилось, а в амбарах. С осени он хлеб закупать почал и всю зиму закупал. Три амбара у него хлеба. Продавать и не начинал он. А на амбарах тех замки пудовые – видел я – не тронуты висят. Хоть и не торговал я по сию пору хлебом, а ноне займусь, не оставлю братнину семью без помоги.
– Спасибо тебе, Козьма Миныч, бог тебя наградит, что не оставляешь нас, сирот горьких. Не об себе у меня думка. Я и коркой хлеба сыта буду. Детушек жалко, сиротинушек. Марфеньку с честью замуж выдать желал покойник, а Степку к хозяйству приучать.
