– Погоди малость, Андрей Степаныч, – заговорил Козьма Миныч, – мало ли неповинной крови хрестьянской пролито. Может, допрежь добром сговориться попытать. Послать бы к ним на Балахну гонца, чтобы они к нам от себя кого потолковей прислали, хотя бы Василья Кухтина да Тимофея Таскаева. Мы им тут скажем: как это возможно, чтоб то вправду царевич Дмитрий Иваныч был? Ведомо всем, что Дмитрий царевич в Угличе убит был по наущенью Бориса Годунова, и мощи его чудотворные ноне в Москве в Архангельском соборе явлены и чудеса творят.
– Ведомое дело – вор тот Дмитрий! – нетерпеливо крикнул Алябьев.
– Ну вот, – продолжал Козьма Миныч. – Может, они нас послушают, от того вора отступятся. А покуда на что нам промеж себя драку затевать? Будем попрежнему мирно жить, чтобы и балахонцы в Нижний Новоград ездили со всем, что у кого есть, и мы на Балахну также. А как на Москве царь Василий Иванович сидит, так он бы и был царем и им и нам.
– Правильно ты рассудил, Козьма Миныч, – проговорил князь Репнин, – попытаем. Попытка, говорится, – не пытка. Пиши, Василий Семенович, грамоту, а мы руки приложим да с тем же Якупкой Полуехтовым и отошлем. Только вряд послушают нас балахонцы. Так ты, Андрей Степаныч, времени тоже зря не веди, рать собирай, чтобы врасплох нас воры не застали. Вон с Ростовом, слыхал, что сталось? И все по их плохоте. Никакой у них думы не было, жили просто, без никакого обереганья, а литовские люди в ночи на них и напали, весь город выжгли, людей посекли, а над митрополитом Филаретом надругались – сан с него сняли, в возок с недельной женкой посадили и повезли в Тушино к вору Дмитрию.
Отец Иоиль всплеснул руками, перекрестился и пробормотал:
– Митрополита! Вот грех! Осердился, знать, на нас господь! Молиться надо, братие!
В горнице все тоже перекрестились, один дьяк Василий Семенович не отрываясь писал грамоту в Балахну.
Князь Репнин оказался прав. Балахонцы не послушали посланья нижегородцев и пошли ратью на Нижний. Хорошо, что воевода Алябьев так и рвался в бой и войско наготове было. Как только караульные донесли, что по дороге от Балахны рать идет, он сразу же вывел за ворота стрелецкие полки и посадских, которые своей охотой пошли в ополчение, и ударил на балахонцев.
Горожане высыпали на стены смотреть, что будет. В городе тревога поднялась. А ну как одолеют балахонцы? Может, за ними еще литовские полки идут – разорят тогда Нижний. Купцы лавки стали закрывать, бабы вой подняли. С базара разбежались все. Но скоро те, кто на стенах был, увидали, что нижегородцы одолевают. Балахонцев, должно быть, много полегло, хоть со стен и не разглядеть было, кто падает. Видно было только, что балахонцы стали поворачивать и побежали назад по своей дороге, а нижегородцы за ними.
Алябьев на своем вороном коне поскакал впереди стрельцов. Скоро и не видно их стало.
Разошлись все со стен, торговцы стали снова лавки открывать, хозяйки за стряпню принялись. Прибежал и Нефед домой. Отец его спрашивает:
– А Степка где же?
– Не знаю, – сказал Нефед. – Он со мной на стене не был. Как с утра ушел, так и не видал я его.
– Ты бы его поучил, Козьма Миныч, – сказала Домна Терентьевна. – Вовсе от рук отбился мальчишка. Матки и слухать не хочет. Без отца растет – сирота.
– Дорофей-то тоже не очень его учил, – заметил Козьма Миныч. – А надо. Вот придет, постегаю его.
Но Степка не приходил. И отужинали и спать собрались, а его все не было.
Домна Терентьевна опять причитать принялась. Козьма Миныч послал Нефеда к мальчишкам, с кем Степка знакомство водил. Нигде его не было.
Наконец, уж ночь была, привел Тихон за ухо сына своего Терешку и велел ему сказывать хозяину, что ему Степка говорил.
Терешка ревел благим матом, отец дал ему тумака, а Козьма Миныч сказал:
– Говори, Терешка!
– Степка не велел, – с ревом пробормотал Терешка.
– Говори тотчас! – крикнул Тихон. – Не то всю шкуру спущу.
Терешка еще пуще ревел.
– Брось его, – сказал Козьма Миныч Тихону. – А ты, Терешка, не бойся, ничего тебе не будет. Чего тебе Степка сказывал?
– За ворота Степка сбирался, – всхлипывая забормотал Терешка. – Меня кликал. Да я забоялся… Охота, мол, поглядеть, как страженье бывает.
– Ах он паскудыш! – вскрикнула Татьяна Семеновна. – Убьют его, беспременно убьют. Он бы и Нефедушку увести мог. Вот назола свалилась!
– Помолчи, Татьяна Семеновна, – остановил ее Козьма Миныч. – Домне, мотри, не сказывай. Я пойду в приказную избу, поспрошу, может, там кто знает. А ты, Тихон, не трожь Терешку.
Но Тихон все-таки постегал сына для острастки, и Терешка признался ему, что Степка не взлюбил хозяина их и Нефедку – оттого и сбежал.
Тихон еще постегал сына и строго-настрого наказал, чтоб он про то и думать не смел никому говорить – ни Козьме Минычу, ни Домне Терентьевне или Марфе Дорофеевне.
В приказе ничего про Степку не знали. Обещали Козьме Минычу, коли будет от воеводы Алябьева гонец, спросить его, не видал ли парнишку.
Домна Терентьевна и Марфуша плакали, не осушая глаз, не слушая уговоров Козьмы Миныча – погодить, что гонец скажет.
