– А я почем знаю! – рассердился вдруг мельник. – Я, чай, не в Москве живу. Чего ты ко мне пристал? Что да как? Проваливай-ка лучше. Не люблю я. Иной придет, расскажет, что видал, с таким и поговорить лестно. А ты, знай, спрошаешь. А из каких сам – не сказываешь.
– Я-то сам из холопов, – примирительно проговорил Михайла.
– Беглый, стало быть, – проворчал мельник.
– Вот мы за Дмитрием Иванычем и идем, – продолжал, не ответив, Михайла. – Сказывали, как на царство сядет Дмитрий Иваныч, так тотчас указ даст, чтобы всем холопам вольными стать.
– Ишь ты, – недоверчиво пробормотал мельник. – Ты лучше к Дмитрию Иванычу к самому в лагерь проберись, да там и разузнай, нечем по дорогам шататься да встречных спрашивать. Другой тебе такого наскажет – не любо, не слушай. Молод ты, парень, видать, – закончил он, смягчившись. – Смекалки-то и нехватает. Ну, иди с богом. В Тушине, сказываю, твой Дмитрий Иваныч стоит. Туда и норови. До́темна придешь… Заголодал, поди?
Мельник вынес большой ломоть хлеба и пару луковиц. Михайла поел, запил квасом – тоже мельник дал – и пошел дорогой, какую он указал.
В селе Семеновском его даже не окликнул никто – уж привыкли мужики, что через село все время брели неведомые люди – благо Михайла не норовил стащить или выклянчить чего.
За селом шла большая Можайская дорога, и по ней медленно ехал отряд воинов на конях, в таких же железных шишаках и панцырях, как на том ляхе, что загряз в трясине под Нижними Котлами.
«Надо быть, ляхи, – подумал Михайла. – А не черные вовсе. Увидали. Пропадать мне, видно».
Наудачу он попробовал, не останавливаясь и не глядя на поляков, пересечь большую дорогу, как наказывал мельник. Сворачивать по дороге на Москву ему не надо было.
Поляки даже не окликнули его.
– Пронес господь, – пробормотал он про себя с облегчением, – видно, они караулят, чтоб на Москву не проехал кто, хлеба бы не провез.
«А там чего это?» подумал он, подходя к небольшой деревеньке, через которую лежал его путь. За околицей в поле была сложена большая каменная печь. Около нее стояло несколько подвод с кулями муки, навалены были кучи хвороста и поленьев, а на козлах положены были доски, вроде длинных столов.
Перед устьем печи толпилось несколько баб с деревянными лопатами и прохаживались два долгоусых воина в красных шароварах, высоких барашковых шапках и с казацкими саблями на боку.
Когда Михайла поравнялся с печью, одна из баб засунула в печь лопату, вытащила оттуда большой боханок хлеба и положила его с краю на стол. Следом за ней подошла вторая и выволокла другой боханок.
«Впервой вижу, что бабы хлеб в поле пекут», подумал Михайла.
– Дядя, – обратился он к одному из казаков. – Чего ж баб на поле согнали хлеб печь?
– А тоби яка справа? – хмуро проворчал казак. – Геть, куда шов, поки не зачапають.
Михайла повернулся, махнул рукой и вошел в деревенскую околицу.
У первой избы старуха, сидя на завалинке, клевала носом, а белоголовый карапуз в пыли у ее ног тягал за хвост пищавшего рыжего котенка.
– Бабка! – окликнул ее Михайла.
Старуха подняла голову и поглядела на Михайлу выцветшими слезящимися глазами.
– Ты чего, сынок? Плохо я слышать стала. Минька! – взглянула она на внука. – Брось котенка. Исцарапает он тебя.
Белобрысый пузырь поднял на бабку большие синие глаза, а котенок быстро прыгнул в сторону и взобрался на плетень. Карапуз открыл рот и сразу же залился голосистым ревом.
– Нишкни, Минька, – проговорила старуха, – мотри, дядя тебя тотчас ляхам отдаст.
Мальчишка на минуту испуганно замолк, а Михайла сейчас же спросил:
– А много у вас тут ляхов, бабынька?
– Ох, и не говори, сынок! Видно, последние времена пришли. И ляхи, и казаки, и невесть какие люди. Житья не стало православному народушку.
– А с чего у вас там за околицей бабы хлеб пекут? Аль печей в избах не стало?
– Как печам не быть, кормилец. Да, вишь, малы стали. Для царя Дмитрия Иваныча хлеба не напечь. Спокон века под Москвой живем, – ворчливо бормотала старуха, – и царей великих видеть сподобились, а такого не видывали. Чай, у царя свои поварни, там царские повара про его обиход и хлебы пекут, и пиво варят, и меды сытят. Николи того не бывало, чтоб баб выгоняли на царя хлебы печь. А вон в Вершинине, слыхать, пиво варят на его ж.
В эту минуту из ворот избы вышел немолодой мужик в пестрядинной рубахе, с веселым курносым лицом.
– Зря ты бога гневишь, матушка, – сказал он старухе. – Тебе б за царя, за Дмитрия Иваныча, век бога молить. Только и свет увидали, как он пришел. Чай, не забыла, каково нам за боярином за нашим жить-то было. Всех почитай похолопил, кабальные понаписал и не выкупишься. А ноне, как Дмитрий Иваныч пришел, в Тушине стал, – обратился он к Михайле, – мы, как прослышали, всей деревней на поклон пошли. Он тотчас до нас двух приставов прислал, – видал, может, за околицей – казаки, – велел на его хлебы печь да холсты про его обиход поставлять, а кабальные все порешил. За им мы теперь, за государем. А боярин наш на Москве, у Василья царя сидит и до нас не касается.
