Михайла прислонился к витой колонке крыльца, над ним что-то колыхалось, изредка задевая его по шапке, точно ветки деревьев. Он так устал, что ему даже не хотелось поднять голову и посмотреть, что это. Он только плотнее запахнул подаренный Маланьей тулупчик. Маланьей? А может, Марфушей? В голове у него путалось.
Узкая полоска света проблескивала кое-где в маленьких лужицах на дороге, точно это всплескивали в лунном свете рыбешки на Имже.
Он еще плотнее прижался к колонке, округлил губы и тихонько засвистал. «Марфуша, Марфуша!» – пело у него в груди и, отдаваясь дремоте, уносившей его, точно волны Имжи маленький ботничок, он свистал и свистал, счастливый, забывший обо всем…
– Так я и знал! – произнес над ним негромко смешливый голос, и крепкая небольшая рука встряхнула его за плечо.
Михайла широко раскрыл глаза и, встретив взгляд Степки, пробормотал:
– Марфуша!
– Какая тебе тут Марфуша! Нашел где свистать. Под окнами у самого великого государя Дмитрия Ивановича, – полусердито, полунасмешливо проговорил Степка.
Михайла только тут вполне очнулся и, испуганно оглядываясь, прошептал:
– Осерчал?
– Кабы царица, Марина Юрьевна, не ушла, верно бы осердился. Ну, а я ему сказал, что это, видно, шляхтич пана Рожинского, так он ничего, велел лишь унять, чтоб государыня не услыхала. Ну, идем, что ли, ко мне, хоть и ночь уж.
Степка потянулся и зевнул, подняв над головой руку, на которой попрежнему сидел белевший в темноте сокол.
– Его тоже в клетку надо, ишь спит совсем. – Он поднес к лицу качавшую головой в клобучке птицу.
Михайла встал и следом за Степкой спустился со ступенек крыльца и пошел к воротам. Дремавший на лавочке у ворот сторож, увидев Степку, молча отворил калитку и пропустил обоих во двор.
Во дворе тоже было пусто. Только у заднего крыльца шептались два голоса. При их приближении из-под лестницы вынырнула какая-то тень, и по ступеням загрохотали сапоги, а из-под лестницы капризный голос певуче крикнул:
– Пшиходзь прентко, – Ки́рилл!
Когда они подошли, дверь за Кириллом захлопнулась, а из-под лесенки вышла нарядная паненка и, высоко задрав задорный носик, быстро пробежала мимо них к другому крыльцу.
– Избаловала Марина Юрьевна своих покоёвых, – пробормотал Степка, поднимаясь на лесенку.
Где-то недалеко вдруг завозились и сердито заворчали собаки.
– То пана Рожинского охота. В сарае заперты. Злющие псы, страсть! – проговорил Степка, оборачиваясь к Михайле.
Отворив дверь, он вошел в темные сени и, махнув Михайле, сразу же свернул направо, к низкой дверце в следующую горницу.
Михайла стоял на пороге, ожидая, пока Степка вздует огонь. Он вспомнил, что Степка называл эту горницу сокольничьей, и ждал, что увидит много клеток с невиданными птицами и других таких же нарядных парней, как сам Степка. Когда же Степка зажег каганец, Михайла увидел низкую, довольно просторную горницу, но почти совершенно пустую. По стене против двери стояла лавка, чем-то покрытая и с изголовьем. Должно быть, на ней спал Степка, так как он бросил на нее свою шапку. У окна висела довольно большая клетка. Степка подошел к ней, отворил дверцу, снял с головы сокола клобучок и сунул птицу в клетку. Сокол широко открыл круглые глаза, повертел головой и развел крылья. Только тут Михайла заметил, что на ногах у птицы была какая-то опояска, и за колечко к ней был привязан шнурочек, пришитый к рукавице Степки. Степка отвязал шнурок от колечка, запер дверцу клетки, а сокол сейчас же слетел на дно и начал пить из плошки воду.
Степка посмотрел наконец на Михайлу и кивнул на скамейку:
– Ну, Михалка, сказывай, как ты сюда попал?
Михайле почудилось, что Степка не больно ему рад и спрашивает больше так себе, для разговору.
– То долгий сказ, Степка, – неохотно отвечал Михайла. – Как в ту пору от мордвы из-под Нижнего ушел я, так все к Дмитрию Иванычу пробирался, ну вот, наконец того, и добрался. А ты-то чего из дому ушел, от Дорофей Миныча?
Круглое лицо Степки вытянулось, веки заморгали, и он пробормотал дрогнувшим голосом:
– Разбойные люди тятеньку убили до смерти и амбары все пограбили.
Михайла перекрестился.
– Экое горе какое! – сказал он. – Злодеи окаянные! Добреющий какой человек-то был… А?.. – начал он, помолчав, но не смог договорить.
– Мы-то все у дяденьки, у Козьмы Миныча, в ту пору жили, – заговорил Степка. – Один он на низу оставался. Хлеба он много закупил, так все стерег. А хлеб-то и свезли весь.
Михайлу что-то кольнуло в сердце. Он вспомнил, что это он уговаривал Дорофея Миныча скупать хлеб и не везти на верх, покуда там нужда не настанет. Неужто с того?
– А когда ж приключилась та беда? – спросил он.
– Да весной, как раз в самую заутреню, в тот год, как ты у нас по осени был.
– Чего ж, мордва, что ли, под Нижним стояла, что хлеб не вывезти было? – спрашивал Михайла. Ему хотелось выяснить, неужто Дорофей всё цены выжидал.
– Какая там мордва? Как ты ушел, так и слуху про нее не было. Потом-то балахонцы поднялись, на Нижний пошли, так то́ уж тятеньки давно и в живых не было.
– Балахонцы? – с удивлением переспросил Михайла. – С чего ж они?
