С чего кошку вдруг заинтересовала сушка — неизвестно. Сушка — собачья пустяковина, не еда, а ерунда какая-то. Вот если бы там кусочек курятины был — тогда понятно. Но в этот раз почему-то захотелось Тиме именно сушку попробовать на зуб.
И Солька моментально вышла из себя и пришла в ярость:
— Ты что! Оставь! Это моё!
Тима сбоку потянулась, осторожно:
— Я — только понюхать…
Солька от негодования задохнулась:
— Знаем мы! Один такой нюхал! Раз — и сушки нет!
Облизнулась Тима, вздохнула, села рядом. А Солька не унимается:
— Ты чего тут расселась?! А ну вали с дивана, глаз да глаз за вами!
Обиделась Тима и ушла. Осталась Солька победительницей — только, вроде, сушку грызть уже не очень и хочется. Так, дело принципа. Спрятала она остатки к себе в домик и стала думать, чем ещё заняться. И забежала в кухню.
А там Тима ест телячий паштет с блюдечка. Пахнет паштетом — аж слюнки потекли у собачки. Невероятная вкуснятина.
Солька облизнулась и подошла поближе. И хвостом виляет:
— Тимоша, это… привет!
Посмотрела на неё кошка высокомерно. Ничего не сказала — и снова за паштет принялась.
Пахнет — с ума можно сойти.
Солька опять облизнулась и потянулась к блюдцу:
— Можно попробовать?
Тима как обернётся, как сверкнёт глазами, как рыкнет:
— Псс-сса! Ты мне сушки пожалела, а потом угощения просишь? А лапой по лбу?
Сольку аж отбросило в сторону. А уйти никак нельзя: паштет так пахнет, что привязал бедолагу к кошачьему блюдцу, как верёвкой.
Солька и потянулась, и почесалась, и щелочку в полу поковыряла — а кошка уписывает паштет, как ни в чём не бывало. Вон у неё сколько! Какая у крохотных собачек жизнь тяжёлая!
Подползла Солька к блюдцу чуть не на пузике. Лизнула с самого краешка.
Посмотрела на неё кошка — и не стала больше гнать.
Села рядом, лапу между пальцами чистит, глядит, как Солька паштет ест — самым деликатным манером, чтобы Тимошка не обиделась и не выгнала.
И весь вид у кошки говорит: «Ну что мне с тобой делать… Ладно уж, я-то — не жадина!»
Вообще-то, звери говорить не умеют. И от этого многие думают, что звери глупые. Мол, человек на планете Земля — самый главный, потому что у него речь, а звери — бессловесные, бессмысленные существа. Лают, мяукают, рычат, а почему — непонятно. Вполне может оказаться, что просто так. По глупости.
На самом деле — ничего подобного.
Говорить словами, вслух — это, конечно, звери не могут. Это многие птицы могут, попугаи, к примеру, или вороны. И не просто «попка-дурак», а с толком и смыслом, потому что умные и наблюдательные. Если попугаю корм насыпать и приговаривать «семечки, семечки» — он важное слово «семечки» нипочём просто так орать не станет, а только когда проголодается. Да и вообще — с приличным попугаем беседовать можно, и он многое может о человеке сказать, порой — так, что человек особенно не обрадуется.
Но птицам просто повезло. Шикарно у них там для звуков всё устроено: не только слова, а много чего можно запомнить и изобразить. Знавал я пару попугаев-амазонов, которые умели скрипеть, как дверь, звенеть будильником, лаять, как соседский барбос, а кроме того, чирикали по-воробьиному. После такого выучить человеческие слова — пара пустяков.
У кошек и собак таких возможностей нет. Правда, жила, по достоверным сведениям, когда-то в городе Питере сиамская кошка, которая, подбегая к холодильнику, громко кричала: «Мне! Мне!» Потом у той кошки завелись котята, и она начала просить еды: «Нам! Нам!» — и я это «Нам!» слышал своими собственными ушами. Но случай это редкий, можно даже сказать, удивительный — даже удивительнее, чем пёс, который говорил «мама».
У меня звери с такими способностями никогда не жили. А обыкновенные — они не из разговорчивых. Только это всё равно: умный зверь и так может очень и очень многое понятно объяснить. В конце концов, на свете есть люди, которые не могут говорить: они показывают всё жестами — и окружающие отлично их понимают.
Вот, скажем, Марк — рыжая дворняга. Дворняги — они вообще удивительно сообразительные ребята, а Марк ещё и на овчарку чем-то похож. Ума у него — палата. И разговаривать жестами, как все, кто слова произносить не может, он научился ещё в детстве.
Сначала он свистел. Ну, как все щенки посвистывают, когда что-то хотят — или от нетерпения. И ему говорили: «Марк, ты не свисти, ты объясни толком». И он мало-помалу научился объяснять толком.
«Пойдём гулять», — всё понятно. — «Надевай ботинки, вот эту куртку… да не эту, а вот эту, в той ты на работу ходишь, туда собак не берут. Поводок возьми. Вот он. Ошейник надевай на меня», — покажет носом, порадуется ушами, подставит шею — лизнёт, если всё верно поняли.
Самый высокий класс — это когда хочется, чтобы угостили чем-нибудь вкусным. Тут Марк делается выразительным, как артист в кино. Доходчиво показывает: без вон той колбасы он прямо здесь и сейчас зачахнет и помрёт с горя и с голоду. Но кусочек хлеба его не спасёт. И собачий сухарь не спасёт. А спасёт только колбаса, причём — лучше вся, какая есть, потому что одного ломтика может и не хватить.
