У дуба прекратились танцы. Встревоженные, все смотрели на чернобородого.
— Вай-йя-а! Исчез мой конь! Вай-йя-а! Коня украли!
Юноши схватились за луки и кинжалы, девушки собрали посуду, завернули в войлок и побежали к табуну.
Через минуту все ускакали тем же путем, каким подъезжали утром. На одной лошади было два всадника: юноша и девушка.
Хомуня спустился вниз и подошел к дубу. Костер еще не потух. В траве валялись куски конины, кости, объедки. Отобрав лучшее, Хомуня нанизал мясо на прутья и пристроил над углями.
Насытившись, он встал, подошел к лежавшей на разлапистых ветвях дуба конской голове, хотел снять ее, завернуть в траву, обмазать сырой землей и положить в угли, чтобы запечь. Но не посмел осквернить жертвенника, хотя и понимал что, голова все равно пропадет, изъедят ее черви, расклюют птицы. Так и не приняв решения, отошел от дуба и направился к ручью.
Только наклонился к воде — сверху раздался боевой клич:
— Ай-йя!
Хомуня вздрогнул от неожиданности, но не успел поднять голову и схватиться за кинжал, как на него со скалы прыгнули сразу трое, сбили с ног, накрыли попоной, завернули в нее с головой и туго стянули ремнями.
Его куда-то понесли. Вскоре положили на землю, перевернули и снова взяли на руки. Попона плотно укрывала голову. Хомуня задыхался, в рот набивались куски шерсти и он, как ни старался, не мог выплюнуть их.
Люди, которые несли его, смеялись, переговаривались друг с другом, но из-за плотного одеяла Хомуня не мог разобрать слов, слышал только густой бас.
Вот его снова опустили на землю, потом забросили на спину лошади. Лежать было неудобно, чем-то сильно давило в бок, голова оказалась внизу, пот разъедал глаза.
Везли долго, Хомуня уже отчаялся дождаться конца своим мучениям. Наконец остановились и сбросили его на землю.
Не доносилось ни звука. И Хомуня подумал, что его совсем выбросили где-нибудь в лесу. Но послышались голоса. Хомуню развязали.
Вытирая рубахой лицо, он приподнялся и сел на землю.
Его окружала толпа. Десятки любопытных глаз разглядывали незнакомого человека. Здесь были и те, которых Хомуня видел под дубом, но больше — новых, в основном пожилых, с густо заросшими лицами и косматыми головами.
Толпа расступилась и пропустила вперед седобородого. Теперь на нем был не праздничный халат, а серые салбары и длинная, синеватого цвета легкая рубаха, подпоясанная ремнем, украшенным серебряными накладками. На поясе висел кинжал.
Старик посмотрел на чернобородого и кивнул ему головой. Тот подхватил Хомуню под руки, рывком поставил на ноги и туго привязал к стоявшему рядом столбу. Старик спросил:
— Ты кто?
Хомуня не спешил отвечать, беспокойно водил глазами, пытался догадаться, в чем он провинился перед этими людьми, как вести себя с ними, чтобы оставили его в живых.
— Он чужеземец, нашего языка, наверное, не понимает, — предположил чернобородый.
Хомуня успел рассмотреть, что человек, привязавший его к столбу, и сам довольно сильно отличается от своих сородичей. Черты лица не такие резкие и острые, даже чуть округлые, кожа светлее. Борода, хотя и была черной, но без синеватого отлива, глаза коричневые, темные, но не угольные, как у всех.
— Все чужеземцы — воры. Саурон, — крикнули чернобородому из толпы, — это он украл твоего коня!
— У свиньи хоть хвост, хоть уши обрежь, она свиньей так и останется.
— Отправить в царство дьвола, пусть его там сожрет еминеж!
— Побить камнями!
Хомуня повернул голову к чернобородому и спокойно сказал:
— Твоего коня, Саурон, увел другой человек, — Хомуня обвел глазами толпу. — Среди вас я не вижу вора.
Все замолчали. На лицах — удивление. Как это можно человеку у себя же самого и украсть? Он в своем уме, этот чужеземец?
Старик подошел ближе.
— Почему ты скрываешь свое имя? Зачем пришел в нашу долину?
— Меня зовут Хомуня. Я бы и близко не подступил к долине, если бы знал, что она ваша.
— Бабахан! — снова заорали в толпе. — Он врет, вели убить его!
— Так не ты воровал коня? — Старик не обращал внимания на выкрики.
— Разве бывает так, что вор, прихватив добычу, ждет, пока его схватят? Да и конь был бы при мне.
Бабахан повернулся к людям.
— Принесите жилу серого, похожего на собаку, зверя и дайте в руки этому человеку, — распорядился он.
Все радостно засмеялись, намечался новый поворот в зрелище.
— У меня есть хорошая жила, Бабахан, — выскочила из толпы патлатая старуха. — Я выдрала ее у серого совсем недавно, во время рождения новой луны. Пусть руки этому вору сведет судорога! Ха-ха-ха! Он тогда узнает, как зариться на чужое.
— И язык, если не имеет смелости сознаться!
— И ноги! Ха-ха-ха!
Старуха принесла волчью жилу и начала тыкать ею Хомуне в лицо. Он пытался отвернуться, но старуха, казалось, задалась целью всунуть ему в рот тухлую жилу.
— Саурон! — завизжала старуха, убедившись, что ей не удастся вложить Хомуне в рот вонючий кусок мяса. — Развяжи этого человека, чтобы он мог взять в руки жилу зверя, похожего на собаку.
— Да, Саурон, развяжи. Мы хотим увидеть, как он скорчится в судороге от жилы зубастого.
Чернобородый отвязал пленника. Хомуня взял в руки волчью жилу. Толпа замерла в ожидании.
