— После институтов девчонок распределили, как нарочно, вопреки алфавиту, — объяснила она. — Татьяне выпал Новгород, а Нине — Таганрог. Одной мне посчастливилось остаться на свою букву.
Так он узнал, что её зовут Марией.
Они сидели в невзрачном, какой попался первым, ресторанчике, заказав по солянке и ромштексу с гречкой. Свешников хотел угостить свою даму вином, но та отказалась, боясь расслабиться перед борьбой за посадочный талон; сам он, имея в виду ту же борьбу, взял водки.
— Изрядная, по нынешним временам, семья, — заметил он.
— И по тогдашнему жилью тоже. Мы жили вшестером в двух комнатах, довольно, правда, больших, так что по праздникам вся московская родня собиралась у нас, в Харитоньевском. Казалось, так останется навсегда: бабушка, дядья с тётками, дети… Но как-то быстро вышло так, что кто умер, кто переехал, и в Москве осталась я одна.
— Вы говорили, будто у вас есть, о ком заботиться.
— Это уже новый круг. Есть, конечно: у меня барышня на выданье.
Заботиться… Он вдруг сообразил, что его шансы вовремя улететь уменьшились вдвое после встречи с этой женщиной: теперь уже неловко было бы хлопотать за себя одного.
— У вас, я смотрю, женское царство: сёстры, дочь… А между тем первым вы должны были бы родить мальчишку.
— Кажется, так и было бы… Теперь уже не узнать. Но стойте, почему вы так решили?
— По внешности.
Не ведая пока верных примет, Свешников замечал, что обычно угадывает пол первого у женщины младенца; ему требовалось лишь понять, кому что идёт к лицу: одной — воспитывать мужчину, другой — возиться с бантиками.
— По какой такой внешности? — насторожилась Мария.
— Трудно сказать. Тут нет прямых соответствий. Вот при ваших таких мягких чертах…
— Девочка же, — почти выкрикнула она срывающимся голосом.
— Сами сказали: вторая. А с первыми я редко ошибаюсь: просто вижу, чего не может быть. Это что-то наподобие того, какязыкиной раз не поворачивается выговорить какое-то слово, а вот противное по смыслу — пожалуйста.
— Своего вы тоже угадали? Невесту, наверно, выбрали такую, чтобы принесла сына?
— Да ведь нету у меня своего.
Он замер, подумав, что сказал лишнее и сейчас начнутся долгие расспросы: прежде он не откровенничал с незнакомыми женщинами, даже зная, что они никогда больше не встретятся и не услышат друг о друге; Мария, однако, промолчала, и он с облегчением переменил тему, чтобы не пришлось рассказывать ни о своём неудачном выборе, ни о странном семейном устройстве или о том, что одиночество ему не в тягость — а тогда уж поставить крест на продолжении доброго знакомства. Мария же, подавшись вперёд и заглядывая в глаза, тронула его плечо кончиками пальцев. Поняв машинальность жеста, Дмитрий Алексеевич всё же замер в ожидании, но она уже отвлеклась на другое.
Между тем пора было бы поехать в аэропорт. До ближайшего вылета на Москву оставалось несколько часов, но Свешников внезапно забеспокоился, вообразив, будто без него произошли какие-то важные события вроде объявления дополнительного рейса. Обидно было бы, выйдя на перрон, узнать свой удаляющийся поезд.
Тревога, разумеется, оказалась напрасной. В залах они увидели всё ту же толпу, всё ту же напрасную толкотню у стоек, за которыми сейчас даже не было служащих, и всё ту же усталость на серых лицах, заставившую Свешникова снова устыдиться и своей спокойной ночёвки, и славного начала дня.
Осматриваясь, они остановились недалеко от входа, рядом с расположившейся на полу женщиной, кормившей грудью ребёнка; тут же четверо бородатых мужиков, яростно лупя костяшками, играли в домино — и ещё двое игроков ожидали своей очереди. К Свешникову осторожно подступил бледный солдатик с пушечками на погонах и, краснея и озираясь, попросил рубль на «хоть какую еду». Мария растерянно уставилась на него, а Дмитрий Алексеевич, сам покраснев, протянул мальчику трёшку.
— Ребятам всего-то, кажется, выдают по три рубля в месяц на махорку да леденцы в полковой лавке, — проговорил он, когда тот отошёл. — Представьте, что за катастрофа для них эта история!
— Он же ровесник моей Наташки… — произнесла Мария с такой горечью, что он растерялся. — Верно говорят, что свой возраст лучше замечаешь по тому, как растут дети.
— Выходит, бездетным легче? Пусть сомнительное, но утешение. Только, знаете, возраст — это другие годы, которые наблюдаешь словно издали, а даты вычитаешь одну из другой на бумажке, зато вблизи, сейчас, время течёт по особенным правилам, и смотрите, декабрь на исходе, а у меня такое чувство, будто Новый год либо никогда больше не настанет, либо — давно прошёл. Как будто ему больше нет места в календаре.
— Вот и я — даже боюсь вспоминать, какое сегодня число. Который, кстати, час?
Молча сидевший подле неё на рюкзаке парень в телогрейке вдруг ответил который. И тотчас спохватившись, пересчитал на местное время.
— Это я по привычке поначалу назвал московское, — объяснил он, оправдываясь. — Восемь часов разницы, а я как уехал из дома, так часы и не переводил. Я живу под Москвой.
— Земляки, значит, — приветливо отозвался Свешников. — Интересно, где же, если точно, вы там обитаете?
