«Je me souviens», – подумал Гамаш. Девиз Квебека. Девиз квебекцев. «Я помню».
– Как-то раз я был на карнавале, – сказал агент Морен. – Вот здорово было. Нас повез туда отец, и мы даже играли на скрипке на катке. Мама пыталась его остановить. Она смутилась. Сестренка чуть не умерла со страха, но мы с отцом достали скрипки и принялись играть, и всем вроде бы нравилось.
– Играли то же, что ты играл нам? «Колм Куигли»?[36]
– Нет, «Колм Куигли» – это плач. Он потом ускоряется, но начало слишком медленное для катающихся. Им нужно что-нибудь погорячее. Поэтому мы играли джигу и всякие быстрые танцы.
– Сколько лет тебе было? – спросил Гамаш.
– Тринадцать. Может, четырнадцать. Лет десять назад. Больше я там ни разу не был.
– Может быть, в этом году.
– Oui. Я возьму Сюзанну. Ей понравится. Может, и скрипку с собой прихвачу.
«Je me souviens», – подумал Гамаш. В этом-то и была проблема. Всегда проблема. «Я помню. Все помню».
Бовуар лежал без сна в лесном домике. Обычно он спал хорошо. Даже после того, что случилось. Но теперь он лежал, глядя то на темные балки, то на огонь, мерцающий в печи. Он видел Жильбера, уснувшего в двух придвинутых друг к другу креслах. Святой мерзавец уступил Бовуару свою кровать. Бовуар чувствовал себя ужасно: из-за него пожилой человек, который был так добр к нему, спал на двух креслах. Ему пришла в голову мысль: наверное, в этом и есть суть. Что толку быть святым, если ты при этом не можешь быть мучеником?
Защитная система Бовуара дала сбой – может быть, в этом был виноват тихий лесной домик, может быть, его состояние измождения после приступа или недостаточная доза лекарства – половина таблетки.
А по стене ползли воспоминания.
– Убийство, – сказала секретарь шефа.
Гамаш ответил на звонок.
Часы показывали 11.18. Бовуар оглядел кабинет, позволив своим мыслям уйти в свободный полет, пока шеф разговаривает с отделением в Сент-Агате.
– На линии агент Морен, – сказала секретарша, минуту спустя снова появившись в дверях.
Шеф прикрыл рукой микрофон и ответил:
– Пусть перезвонит через несколько минут.
Гамаш говорил жестким тоном, и Бовуар тут же посмотрел на него. Шеф делал записи в своем блокноте, слушая инспектора Нормана.
– Когда это случилось? – Короткие, рубленые фразы свидетельствовали о том, что произошло что-то серьезное.
– Он сказал, что не может перезвонить. – Секретарь шефа чувствовала себя неловко, но проявляла настойчивость.
Гамаш кивнул Бовуару – мол, ответь на звонок, но секретарша Гамаша не отступала.
– Он сказал, что должен поговорить с вами, сэр, – произнесла она. – И немедленно.
Старший инспектор Гамаш и инспектор Бовуар уставились на нее, удивляясь тому, что она противоречит начальству. Наконец Гамаш принял решение.
– Désolé, – сказал он инспектору Норману. – Я должен передать трубку инспектору Бовуару. Постойте, у меня вопрос: ваш агент был один?
