Первым поднялся Эльмер, толкая перед собой круглую, задыхающуюся от все еще неудовлетворенного любопытства Мабель. В дверях Мабель повернулась и, кокетливо покачав головой, сказала:
— Ну, доброй ночи, Джэзон! Доброй ночи, Эмма! У меня такое чувство, как-будто я желаю «доброй ночи» новобрачной парочке! — Фривольный огонек снова мелькнул в ее глазах. — Для меня и Эльмера никогда не будет второго медового месяца. У нас теперь семья, и этим все сказано.
Продолжая хихикать, она была увлечена к выходу своим супругом. Когда они ушли, Джэзон сказал:
— Резвушка эта Мабель! Смешно подумать, что она замужем за таким мавзолеем, как Эльмер.
— Ну, Джэзон, между тобой и Эльмером теперь все улажено, Не-зачем подымать все сначала.
Когда Наоми и Филипп уже оделись и стояли у двери, Джэзон вдруг хлопнул сына по спине.
— Нам надо ближе познакомиться, сынок! Ты полюбишь своего отца, когда лучше узнаешь его. Против него никто не может устоять. — Он подмигнул Эмме, которая залилась краской. — Правда, Эмма? И меньше всего могут устоять дамы. — Потом он опять обратился к Филиппу: — Я навещу вас завтра утром.
Филипп поспешно ответил:
— Нет, я сам приду за тобой. Ты не найдешь дорогу.
— Прежде всего я хочу видеть близнецов.
— Я приду за тобой.
Филипп решил, что отец не должен узнать дорогу в комнату над конюшней, Эмма, очевидно, даже не сказала отцу, что он, Филипп, не живет вместе с женой. Конюшня вдруг стала для него своего рода храмом, местом, посвященным той стороне его личности, которая нашла себе исход от окружающего. Там были вещи, которых его отец не понял бы и мог только осквернить. Конюшня принадлежала ему одному. Она была чем-то отграниченным от всех них: от его отца, от матери, от Наоми, от дяди Эльмера и тети Мабель.
Эмма стояла перед Наоми, распахнув ее пальто, чтобы рассмотреть платье под ним.
— Приходи как-нибудь после обеда, Наоми, — сказала она, — и я помогу тебе исправить это платье. Оно висит мешком на спине и тянет в проймах. Его нетрудно исправить, а так у него довольно смешной вид.
Весь обратный путь в Низину Филипп и Наоми молчали: он — потому что в нем бушевали гнев и возмущение, она же — потому что, если бы она попыталась говорить, то расплакалась бы. Ей казалось, что она умерла, и в мире, состоявшем из Филиппа, его отца и Эммы, для нее больше не было места. Она была только обузой для всех них. А платье… у него был «довольно смешной вид».
У дверей дома Филипп простился с Наоми отрывистым «спокойной ночи». Было уже за полночь, и месяц вставал за холмом, увенчанным замком Шэнов, заливая голубоватым светом туман, повисший над Низиной. Вдали туман казался розовым от света четырех доменных печей, возобновивших работу. Стачка медленно шла на убыль, и Филипп сознавал, что она больше не волнует его. Он успел даже почти забыть Крыленко.
Когда он прошел сквозь заржавленные ворота парка, между пнями мертвых деревьев на него повеяло чуть слышным терпким запахом, который показался ему мучительно знакомым. По мере того, как он поднимался по дорожке среди упавших стволов, этот запах становился все сильнее и сильнее, пока внезапная вспышка памяти не воскресила перед ним всю знойную панораму озера и леса в Мегамбо, и он понял, что это запах пороха, запах, исходивший от его ружья, когда он стоял там у частокола, рядом с лэди Миллисент, убивая несчастных негров. Это был слабый, призрачный запах, временами совсем исчезавший, а временами вновь приносимый сильными волнами теплого ветра, напоенного сыростью талого снега.
Огромный дом на вершине холма высился мертвый и слепой, а повернув за угол, Филипп увидел недалеко от конюшен кучу золы от сгоревшего костра. Его нога коснулась чего-то мокрого и скользкого. Нагнувшись, он увидел на снегу большое, черное пятно. На миг он уставился в оцепенении на это пятно, и вдруг понял, что это такое: это была большая лужа крови.
В отдалении, среди деревьев он заметил свет и вскоре разглядел небольшую группу людей. Они несли фонарь, от времени до времени поднимая его повыше, как-будто ища чего-то. А затем, двинувшись вперед, Филипп чуть не споткнулся о женщину, лежавшую в снегу у входа в полуразрушенную, увитую засохшим виноградом, беседку. Женщина лежала ничком, подвернув одну руку под голову, в такой позе, которая на миг напомнила ему что-то давно пережитое, как-будто он уже видел эту самую женщину, лежащую лицом вниз и мертвую… да, мертвую, потому что она, несомненно, была мертва. Он опустился возле нее на колени, повернул тело на бок и вдруг вспомнил: женщина лежала точно так же, как черная девушка, которую они нашли мертвой на дорожке в высокой траве, там, в Мегамбо… девушку, оставленную на съедение леопардам.
Дрожа, всматривался он при лунном свете в белое лицо. Женщина была молода, и по ее лицу тянулся тоненький ручеек крови от отверстия в виске. Она была одета в лохмотья, и ее ноги были завернуты в парусиновые онучи. Это была жена или дочь одного из забастовщиков.