Филипп пожал отцу руку, и между ними воцарилось молчание…
И все-таки Джэзон Даунс весь вечер задавал тон на этом семейном собрании. Филипп молчаливо наблюдал, как постепенно поднималось настроение отца. Филиппу казалось, что отец поставил себе целью вызвать зависть в своем чопорном и надменном шурине и поразить сына.
Джэзон Даунс рассказал всю историю своего путешествия из Америки, рассказал о своем падении с лестницы и о последовавшем странном затмении памяти. Он наклонил свою голову и продемонстрировал шрам.
— Да у тебя всегда был этот шрам, Джэзон, — кисло заметил скептический Эльмер. — Он у тебя от падения на льду. Помнишь, ты поскользнулся у калитки?
— Ах, нет! То был совсем маленький шрам. Но забавно то, что я ушибся опять тем же самым местом. Не странно ли? А когда я свалился с сеновала, я ушиб себе его в третий раз. Доктора в Сиднее говорили, что поэтому ушиб и был так серьезен.
Заметив, что началось разукрашивание истории, Эмма тревожно огляделась кругом.
— А что, если бы вы ушиблись в четвертый раз — с видом глубокого раздумья спросила Мабель. — Тогда, может быть, вы забыли бы все об Австралии?
Джэзон закашлялся и пристально взглянул на нее. Потом он сказал:
— Этого никто не может знать. Если это случится еще раз, вероятно, это убьет меня…
— Могу сказать, — заметила Мабель, — что я никогда не слышала более интересной истории и… никогда не читала более интересной в журналах.
Филипп чуть не рассмеялся при вопросе Мабель. Но это не было бы проявлением веселья: это был бы истерический смех досады и гнева. В этот миг ему ненавистно было все это сборище: Мабель с ее дурацкими вопросами и мать, вся ушедшая в слепое обожание своего мужа, и дядя Эльмер с его злобными, каверзными замечаниями, и Наоми, молчаливая и, повидимому, готовая удариться в слезы. И дурацкие вопросы Мабель были хуже недоверчивых замечаний дяди Эльмера, так как они заставили Филиппа вдруг увидеть, что его отец лгал. Всю эту историю он просто выдумал и невероятно наслаждался своей выдумкой. Но, если это была ложь, если он сознательно покинул жену и ребенка, то зачем же он теперь вернулся?
А Джэзон все говорил и говорил. Он повествовал о своем ранчо в тысяча восемьсот акров, о тысячах принадлежащих ему овец и о шестидесяти пастухах, занятых уходом за ними. Он описывал продолжительные засухи, иногда поражавшие его ранчо, и много рассказывал о Мельбурне и Сиднее.
— Твой отец, — сказал он, обращаясь к Филиппу, — там видный человек.
Филипп же молчал и думал: «Должно быть, он и теперь лжет. Между прочим, он ничего не говорит о тамошних женщинах. Он не касается этой стороны своей жизни, хотя он не из тех, которые оставляют женщин в покое».
— Я полагаю, ты захочешь увезти Эмму назад в Австралию? — сказал дядя Эльмер, глядя на зятя сквозь очки в стальной оправе.
— Нет… я не собирался. В конце-концов, ведь здесь вся ее жизнь. А я от времени до времени буду ездить туда по своим делам. Впрочем…
— Не говори об этом теперь, когда ты только-что вернулся, — прервала его Эмма.
— Все равно, нам придется считаться с этой необходимостью, — заметил Джэзон.
Эмма вдруг повернулась от стола к дверям, где остановилась Эсси, охваченная страхом помешать, но все еще во власти волшебного повествования Джэзона. По своему обыкновению она стояла, подвернув обе ступни.
— Что вам, Эсси? Чего вы ждете?
— Там кто-то хочет видеть мистера Даунса.
— Что ему нужно?
— Он от газеты.
— Попросите его прийти завтра.
Но Джэзон уже услышал. Он встал с салфеткой, заправленной за желтый жилет.
— Нет, Эсси! Скажите, что я сейчас выйду.
— Послушай, Джэзон…
— Да, да, Эмма… Я хочу поскорее отделаться от этого.
Теперь уж его было не удержать. Но все же Эмма успела бросить ему вдогонку слово предостережения:
— Помни, Джэзон, что представляют собой газеты! Не говори лишнего.
Тень омрачила на миг ее лицо, и Филипп сразу подумал: «Мама тоже знает, что он лжет, и боится, как бы он не перестарался».
— Должен сказать, что прямо удивительно, как все это сложилось с Джэзоном, — сказал Эльмер. — Никогда бы не подумал этого.
— Ты никогда не верил в него, — торжествующе отозвалась Эмма, — и вот, теперь ты сам видишь.
Внезапно вся комната, стол, люди вокруг него, фигура неряхи Эсси в дверях, — все это показалось Филиппу вдруг вульгарным и отвратительным. А затем, также внезапно он устыдился своего стыда, потому что это, ведь, были его близкие. У него других не было. Это была утонченная, изнурительная пытка.
Эмме пришлось самой войти и отпустить репортера, так как Джэзон продержал бы его всю ночь, рассказывая ему свою историю, которую он разукрашивал с каждым разом все больше и больше. Когда же репортер, наконец, ушел, вошли остальные и продолжали слушать Джэзона. Но беседа постепенно замерла не то из-за недоверия Эльмера, не то из-за непонятного дурного настроения Наоми, а может-быть, вследствие отвращения и подавленности самого Филиппа. Джэзон теперь ораторствовал при общем холодном молчании, которого он не замечал. Только Эмма и Мабель еще слушали его.