– Хорошо, – ответила я и получила внимательный взгляд в ответ. – На самом деле паршиво.
– Легко могу представить, после того, что ты пережила. Как твоя…
– Джой, – подсказала я.
Называть ее по имени казалось странным… Каким-то самонадеянным, как будто я испытывала судьбу, произнося его вслух.
– Она маленькая, у нее немного недоразвиты легкие, и она дышит с помощью аппарата… – Я помолчала, провела рукой по глазам. – Кроме того, у меня была гистерэктомия, и я, кажется, все время плачу.
Доктор кашлянул.
– Слишком много информации? – спросила я сквозь слезы.
Он отрицательно покачал головой.
– Вовсе нет, – улыбнулся доктор. – Ты можешь говорить со мной о чем пожелаешь.
Черная спортивная сумка практически соскользнула с его колен. Это выглядело так забавно, что я чуть не улыбнулась, но мне показалось, что мое лицо забыло, как это делается.
– Ты прячешь в сумке вечный двигатель или ты просто рад меня видеть?
Доктор Кей оглянулся через плечо на закрытую дверь. Затем он наклонился ко мне поближе.
– Это, конечно, определенный риск, – прошептал он, – но я подумал…
Он поставил сумку на кровать и расстегнул молнию. Нифкин высунул нос, за ним последовали кончики его огромных ушей, а затем все тело.
– Нифкин! – воскликнула я, когда Нифкин вскарабкался мне на грудь и принялся облизывать лицо. Доктор Кей держал его подальше от моих трубок и приспособлений, пока Нифкин самозабвенно меня нализывал. – Как ты… где он был?
– С твоей подругой Самантой, – объяснил доктор Кей. – Она снаружи.
– Спасибо, – сказала я, понимая, что словами не выразить, насколько он меня осчастливил. – Большое тебе спасибо.
– Не за что, – ответил доктор. – Вот… смотри. Мы тренировались.
Он поднял Нифкина и поставил его на пол.
– Тебе видно?
Я приподнялась на локтях и кивнула.
– Нифкин… сидеть! – сказал доктор Кей. Таким же глубоким и авторитетным голосом, каким Джеймс Эрл Джонс говорит миру, что это… Си-эн-эн! Зад Нифкина с молниеносной скоростью ударился о линолеум, хвост трижды вильнул.
– Нифкин… лежать!
И Нифкин припал на живот, глядя на доктора Кей, его глаза сверкали, а розовый язык подрагивал, когда он тяжело дышал.
– А теперь, в завершении представления… умри!
Нифкин рухнул на бок, как будто в него выстрелили.
– Невероятно! – воскликнула я.
И это было на самом деле так.
– Он быстро учится, – сказал доктор Кей, загружая извивающегося терьера обратно в спортивную сумку.
Справившись, он наклонился ко мне.
– Поправляйся, Кэнни, – и накрыл мою руку своей.
Когда он вышел, появилась Саманта. Подруга пришла в полном адвокатском облачении – элегантном черном костюме, ботинках на высоких каблуках, с кожаным атташе-кейсом карамельного цвета в одной руке и солнцезащитными очками и ключами от машины в другой.
– Кэнни, – заговорила Сэм, – я пришла…
– …как только услышала, – закончила я.
– Как ты себя чувствуешь? – спросила Саманта. – Как ребенок?
– Я чувствую себя хорошо, а ребенок… она в детской реанимации. Врачи должны подождать и посмотреть.
Саманта вздохнула. Веки тяжелели. Я почувствовала себя совершенно измученной. И внезапно голодной.
Я села, подпихнув под спину еще одну подушку.
– Слушай, а который сейчас час? Когда ужин? У тебя, случайно, в сумочке банана нет? Или чего-нибудь в этом роде?
Саманта поднялась на ноги, благодарная, что у нее есть возможность чем-то занять себя.
– Пойду проверю… так, а это что?
Она указала на коробку из-под выпечки, которую оставил доктор Кей.
– Не знаю, – я пожала плечами. – Это доктор Кей принес. Загляни.
Сэм распутала бечевку и открыла коробку. Внутри оказался эклер из кондитерской «Розовая роза», кусочек шоколадного хлебного пудинга из «Силк-Сити», пирожное, все еще завернутое в оберточную бумагу «Ле Бю», и полкило свежей малины.
– Невероятно, – пробормотала я.
– Ням-ням! – прокомментировала Саманта. – Откуда он узнал, что тебе нравится?
– Я говорила, – ответила я, тронутая, что доктор все помнит. – Для курсов похудения нам нужно было записать любимые блюда.
Сэм отрезала мне кусочек эклера, но, оказавшись во рту, он приобрел привкус пыли и камней. Я из вежливости проглотила кусочек, отпила воды и сказала Сэм, что устала и хочу спать.
Я пробыла в больнице еще неделю, выздоравливая, в то время как Джой росла и становилась сильнее.
Макси появлялась каждое утро, садилась рядом со мной и читала журналы «Пипл», «ИнСтайл» и «Энтертеймнт уикли», приукрашивая каждую историю сведениями из своего личного запаса.
Мать и сестра оставались со мной днем, поддерживая беседу, стараясь избегать слишком долгих пауз, которые возникали там, где я обычно острила.
Саманта приходила каждый вечер после работы и потчевала меня филадельфийскими сплетнями о древних угасших звездах, у которых Габби брала интервью, и о том, как Нифкин останавливался на полпути, садился перед моим домом и отказывался двигаться с места.
Энди пришел со своей женой и коробкой знаменитого шоколадного печенья с Четвертой улицы и открыткой, которую подписали все в отделе новостей. «Выздоравливай скорее» – гласила надпись.
Я сомневалась, что это возможно, но Энди об этом не сказала.
