– Их беспокоит твое состояние, – прошептала мне Люси, пока мама в коридоре разговаривала с медсестрами. – Хотят, чтобы ты поговорила с психиатром.
Я промолчала. Люси выглядела серьезно обеспокоенной.
– Назначили доктора Мелберн, – заговорщицки продолжала Люси. – Я ходила к ней какое-то время. Она ужасна. Тебе лучше взбодриться, начать больше общаться, иначе она будет задавать вопросы о твоем детстве.
– Кэнни не обязана общаться, если не хочет, – сказала мама, наливая в чашку имбирный лимонад, который никто не собирался пить.
Она поправила цветы, в четырнадцатый раз взбила мне подушки, села, потом снова встала, ища, чем бы еще заняться.
– Кэнни просто нужно отдохнуть.
Спустя три дня Джой сделала свой первый вдох без аппарата искусственной вентиляции легких.
Врачи предупредили, что это еще не «хеппи-энд». Придется еще подождать и посмотреть. С ней либо все будет в порядке, либо все пойдет не так. Но, скорее всего, с Джой все будет хорошо.
Мне наконец позволили ее обнять, поднять тельце весом в два килограмма и прижать к себе. Я провела по ее ручкам, рассматривая каждый крохотный совершенный ноготок. Джой яростно вцепилась в мой палец своими, крошечными. Я чувствовала ее косточки, пульсацию крови.
«Держись, – послала я ей мысль. – Держись, малышка. Мир большую часть времени суров, но здесь есть и хорошее. И я тебя люблю. Мама тебя любит, малышка Джой».
Я просидела с дочерью несколько часов, пока меня не заставили вернуться в кровать. Перед тем как уйти, я заполнила свидетельство о рождении. Мой почерк был четким и твердым. Джой Лия Шапиро. Лия в честь Леонарда, второго имени отца Брюса. Лия, вторая сестра, на которой Иаков не хотел жениться. Лия, подложная невеста, которую ее отец послал к алтарю переодетой.
– Держу пари, у Лии все равно жизнь была интереснее, – прошептала я своей малышке, держа ее за ручку.
Я сидела в кресле-каталке, а Джой лежала в стеклянном боксе, при виде которого я гнала от себя ассоциации с гробом.
– Держу пари, Лия ходила в походы с подружками, ела попкорн и пила «Маргариту» за ужином, если того хотела. Спорю, она купалась голышом и спала под звездами. А Рахиль покупала диски Селин Дион и коллекционные тарелки «Франклин Минт». Зуб даю, ей самой было от себя скучно. Она никогда не искала приключений, не рисковала. Но ты и я, малышка, мы отправимся навстречу приключениям. Я научу тебя плавать и ходить под парусом, разводить огонь… Всему, чему меня научила моя мама, и всему, чему я научилась сама. Просто выберись отсюда. Возвращайся домой, Джой. И у нас обеих все будет хорошо.
Два дня спустя я получила часть желаемого. Меня выписали домой, но Джой пока оставили в больнице.
– Всего на несколько недель, – сказал доктор таким тоном, который ему самому казался успокаивающим. – Хотим убедиться, что легкие сформировались… и что она набрала достаточный вес.
На это я разразилась горьким смехом.
– Если она пойдет в мать, – объявила я, – не проблема. Наберет вес как чемпион.
Доктор ободряюще похлопал меня по плечу. Еще бы помогло.
– Не переживайте, – сказал он. – Все будет хорошо.
Прихрамывая, я покинула больницу, моргая от теплого майского солнца, села в мамину машину и молчала всю дорогу до дома. Я смотрела на листья, свежую зеленую траву, школьниц в накрахмаленных клетчатых джемперах. Смотрела, но не видела. Для меня весь мир казался серым. Как будто внутри меня не было места ни для чего, кроме ярости и страха.
Мама и Люси выгрузили сумки из багажника и проводили меня до дома. Мама шла рядом, а позади пыхтела Таня. У меня дрожали мышцы ног, швы ныли, а лодыжка зудела в гипсе.
Оказалось, что я растянула лодыжку при падении, но никто не подумал осмотреть мои ноги сразу, и несколько дней сустав оставался согнут, а сухожилия надорваны. Это значило хождение в гипсовой повязке в течение шести недель – мелочи по сравнению со всем остальным, что на меня свалилось.
Я порылась в сумочке. Кошелек, полупустая пачка жевательной резинки, гигиеническая помада и коробок спичек из бара «Звезда» выглядели как реликвии из другой жизни. Пока я нащупывала ключи, Люси открыла дверь квартиры на первом этаже.
– Я не здесь живу, – недоуменно проговорила я.
– Теперь здесь, – ответила Люси.
Она сияла, глядя на меня. Мама и Таня тоже.
Я захромала через порог, гипс стучал по деревянному полу. Войдя, я озадаченно заморгала.
Квартира – близнец моей на третьем этаже, сплошь темное дерево и светильники конца семидесятых годов – была преобразована. Из окон струился солнечный свет, которого здесь отродясь не было; сверкал на нетронутых, отполированных кленовых полах, которые не были ни нетронутыми, ни отполированными, ни кленовыми, когда я в последний раз видела это место.
Я медленно похромала в кухню, продвигаясь словно сквозь толщу воды.
