И дело в том, что я слишком труслив, чтобы спрашивать. Это твой выбор, говорю я ей, как мне кажется, своим молчанием. Твой выбор, твоя игра, твой ход. Мне удается заставить замолчать ту часть меня, которая задается вопросом, которая хочет знать, что она выбрала. Пошла ли она в клинику на Локаст-стрит мимо протестующих с фотографиями окровавленных мертвых младенцев; сделала ли она это в кабинете врача, пошла ли она с другом, или с новым любовником, или одна.
Или она сейчас гуляет по своему родному городу с животом размером с пляжный мяч и книгами, полными детских имен.
Я не спрашиваю и не звоню. Я не посылаю ни чека, ни письма, ни даже открытки.
Я закончился, опустошен, высох и выплакался. Ничего не осталось ни для нее, ни для ребенка, если он есть.
Когда я позволяю себе думать об этом, то злюсь на себя. Как я мог быть таким глупым? Злюсь на нее. Почему она мне позволила? Но я запрещаю себе думать об этом слишком много. Я просыпаюсь, тренируюсь, иду в офис и выполняю все необходимые действия, стараясь держать кончик языка подальше от этой прорехи в улыбке.
Но в глубине души я знаю, что могу только отложить, что даже моя трусость не сможет предотвратить неизбежное. Где-то в моем столе, засунутое в блокнот и запертое в ящике, лежит письмо с моим именем на нем.
– Опаздываете, мамочка! – пожурила меня старшая медсестра и улыбнулась.
Я несла «Мокси» свернутым в трубку, словно собираясь отгонять назойливую собаку.
– Хотите? – протянула я ей журнал.
Медсестра едва удостоила его взглядом.
– Я не читаю эту чушь, – сказала она. – Ничего не стоящая ерунда.
– Согласна, – кивнула я, направляясь в детскую.
– Вас ожидает посетитель, – сообщила мне медсестра.
Я прошла к детскому отделению и, разумеется, увидела женщину, стоящую у окна, напротив инкубатора Джой. Короткие безупречно уложенные седые волосы, элегантный черный брючный костюм, на запястье теннисный браслет из платины с бриллиантами.
В воздухе витал аромат «Аллюр», ногти со свежим маникюром блестели в свете флуоресцентных ламп. Вся-из-себя Одри подобрала подходящий туалет для посещения незаконнорожденного недоношенного первенца своего сына.
– Что вы здесь делаете? – требовательно спросила я.
Одри ахнула, отступая назад. Ее лицо стало на два тона бледнее тонального крема от Эсте Лаудер.
– Кэнни! – воскликнула она, прижимая руку к груди. – Как ты меня напугала…
Она уставилась на меня, неверящий взгляд скользил вверх-вниз.
– Ты такая худая, – наконец выговорила Одри.
Я без особого интереса посмотрела на себя и поняла, что это правда. Все эти бесконечные прогулки, планы… моя единственная еда – кусочек рогалика или банана и много чашек черного кофе, потому что его вкус соответствовал моему внутреннему состоянию. В моем холодильнике были бутылки с грудным молоком и больше ничего.
Я не могла вспомнить, когда последний раз нормально ела. Я видела выступившие скулы на лице, тазовые кости. В профиль я смотрелась как Джессика Рэббит – отсутствующая задница, плоский живот, невероятная грудь благодаря молоку. Если близко не подходить и не замечать грязные волосы, черные круги под глазами и, скорее всего, неприятный запах, то я была настоящей худышкой.
Ирония не ускользнула от меня: после целой жизни одержимости, подсчета калорий, наблюдения за весом и покорения лестниц я нашла способ навсегда избавиться от нежелательных килограммов!
Чтобы избавиться от дряблости и целлюлита! Чтобы получить тело, о котором всегда мечтала! Я должна это продать, подумала я истерично. Диета, отрыв плаценты с экстренным иссечением матки, преждевременными родами и возможным повреждением мозга. Озолочусь.
Одри нервно теребила свой браслет.
– Ты, должно быть, хочешь знать, откуда… – начала она.
