Я шла, и казалось, что Господь надел мне очки, в которых можно видеть только плохое, печальное, боль и страдания городской жизни, мусор, разбросанный по углам, вместо цветов, посаженных в оконных ящиках. Я видела, как мужья и жены ссорились, но не целовались и не держались за руки.
Я видела маленьких детей, несущихся по улицам на украденных велосипедах, выкрикивающих оскорбления и проклятия, и взрослых мужчин, говоривших так, словно завтракали собственной слизью, пялясь на женщин бесстыдными, похотливыми глазами.
Я чувствовала запах летнего города: лошадиная моча, горячая смола и сероватые, тошнотворные выхлопы, которые извергали автобусы. Из крышек канализационных люков сочился пар, тротуары изрыгали жар от бурлящих внизу подземных переходов. Куда бы я ни посмотрела, я видела только пустоту, одиночество, разбитые окна зданий, неуклюжих наркоманов с протянутыми руками и мертвыми глазами – печаль, грязь и гниль.
Я надеялась, время исцелит меня, что километры утолят мою боль. Я ждала утра, когда, проснувшись, я не буду представлять, как Брюс и Толкушка умирают ужасной мучительной смертью… или, что еще хуже, как теряют ребенка, как я теряю Джой.
Я шла в больницу на рассвете, а иногда и раньше, наматывала круги по парковке, пока не успокаивалась настолько, что могла войти. Я сидела в кафетерии, глотая воду чашку за чашкой, пытаясь улыбаться и выглядеть нормально, но в голове бешено кружились мысли о ножах, оружии, автомобильной аварии… Я бы улыбнулась, поздоровалась… но на самом деле в моей голове зрел план мести.
Я представляла, как звоню в университет, где Брюс преподавал английский первому курсу, и рассказываю им, как он проходил тест на наркотики, наглотавшись теплой воды, приправленной желтокорнем, который купил по объявлению на последних страницах «Хай таймс». Моча удачи, называлась это штука. Я бы рассказала им, что он появлялся на работе под кайфом – он делал так раньше, возможно, и продолжал так делать, и его бы поймали, если бы начали наблюдать. Я могла бы позвонить его матери, позвонить в полицию города, где он жил, чтобы его арестовали, забрали.
Я представляла, как пишу в редакцию «Мокси», вставляю фотографию Джой в отделении интенсивной терапии, показывая, как она растет и набирается сил, но пока все еще представляет собой жалкое зрелище, опутанное трубками, дышащая с помощью аппарата ИВЛ, с неизвестно какими ужасами, подстерегающими ее в будущем, – церебральный паралич, неспособность к обучению, слепота, глухота, умственная отсталость, меню бедствий, о которых не упоминали врачи.
Я заходила в Интернет, на разные сайты определенной тематики, читая истории от первого лица родителей, чьи дети выжили, ужасно пострадали; вернулись домой с кислородом или мониторами апноэ во сне или с дырками в горле, чтобы можно было дышать.
Я читала о детях, которые росли с судорожными расстройствами, неспособностью к обучению, которые никогда полностью не догоняли сверстников, никогда полностью не поправлялись. И я читала истории о младенцах, которые умерли: при рождении, в отделении интенсивной терапии, дома. «Наш драгоценный Ангел» – гласил заголовок. «Наша Дорогая Дочь».
Мне хотелось скопировать эти статьи и отправить их по электронной почте Толкушке вместе с фотографией Джой. Хотелось отправить ей только фотографию дочери – ни письма, ни слова, только фото. На ее домашний адрес. В сад, где она работает, ее начальнику, ее родителям, если смогу их найти. Показать всем, что она сделала и за что несла ответственность.
Я поймала себя на мысли, что планирую пешеходные маршруты, которые приведут меня к оружейным магазинам. Осознала, что частенько заглядываю в их окна. Я пока не заходила внутрь, но знала, что скоро начну. А что будет потом?
Я не позволила себе отвечать на этот вопрос. Я не позволяла себе зайти дальше картины: лицо Брюса, когда он открывает дверь и видит меня с пистолетом в руке. Лицо Брюса, когда я говорю: «Подавись своим “прости”».
Однажды утром я проходила мимо газетного киоска и увидела свежий выпуск «Мокси», августовский, хотя был только июль. На улице стояла такая жара, что воздух дрожал маревом, а тротуары раскалились до липкости.
Я схватила с полки журнал.
– Мисс, вы будете платить? – забеспокоился продавец.
– Нет, ограблю тебя на журнал, – огрызнулась я, бросив два доллара с мелочью на прилавок, и принялась яростно листать страницы, гадая, каким будет название статьи.
«Моя дочь – овощ»? «Как по-настоящему усложнить жизнь своей бывшей»?
Вместо этого я увидела одно-единственное слово, большие черные буквы, мрачное несоответствие беззаботной, пастельно-яркой линейке «Мокси».
«Осложнения» – называлась статья.
