Отец закатил глаза и глянул на свою новую жену, как бы говоря: «Ну ты посмотри, какая обидчивая!»
– Я же просто поддразнил, – сказал он, когда его новые очаровательные дети уставились на меня, как на слона в зоопарке.
– Я, эм, достала вам билеты на церемонию.
Не стала упоминать, как мне пришлось побираться, занимать и, наконец, заплатить сто долларов, которые у меня были совсем не лишние. Каждому выпускнику бесплатно полагалось всего четыре билета. Администрация не принимала в расчет тех, у кого семьи распались и куда теперь входили мачехи, отчимы, сводные братья-сестры и так далее.
Отец покачал головой:
– Не надо было. Мы уезжаем утром.
– Уезжаете? – тупо переспросила я. – Но ты пропустишь выпускной!
– У нас билеты в парк «Улицы Сезам», – прощебетала его женушка.
– Улица Сезам! – повторила маленькая девочка для пущей убедительности.
– Так что Принстон нам был просто по пути.
– Это… эм-м… что ж. – Я часто заморгала, сдерживая внезапные слезы.
Пришлось изо всех сил прикусить губу. Заодно я так втиснула в себя награду, что потом еще полторы недели ходила с синяком на животе размером двадцать на тридцать.
– Спасибо, что заехал.
Отец кивнул и сделал движение, словно собирался меня обнять, но в итоге схватил за плечи и встряхнул так, как обычно тренеры взбадривают отстающих спортсменов, мол, «соберись, тряпка».
– Поздравляю, – сказал он. – Я очень тобой горжусь.
Но когда он меня поцеловал, его губы даже не коснулись моей щеки. И я знала, что он не сводил глаз с выхода.
Каким-то образом я пережила церемонию, сборы всех вещей за четыре года, долгую дорогу домой. Я повесила диплом на стену своей спальни и начала думать, что делать дальше. Об аспирантуре не могло быть и речи. Даже после всех моих трудов в столовой, всех этих мерзких кусочков бекона и свернувшихся омлетов, на мне висел долг в двадцать тысяч долларов. Куда уж опять брать новый кредит. Поэтому я принялась ходить по собеседованиям в мелкие газеты, которые были готовы рассмотреть выпускника колледжа без реального опыта работы, в разгар кризисной экономической ситуации, и все лето разъезжала туда-сюда по северо-востоку в дважды подержанном фургоне, который купила на то, что ухитрилась заработать в ОВоЩе. Усевшись за руль, чтобы ехать на эти самые собеседования, я дала себе слово – отныне я больше не буду отцовской крысой. Я покину клетку с рычажком и кормом. Он не принесет мне ничего, кроме несчастья, а этого добра мне и так хватало.
От брата я услышала, что отец переехал на Западное побережье, но расспрашивать о подробностях не стала, хотя их, собственно, никто и не предложил. После развода прошло десять лет, дети выросли, алименты кончились. Чеки перестали приходить. Как и поздравительные открытки или другой намек, что для отца мы вообще существовали. Выпускной Люси пришел и ушел, и когда Джош отправил отцу открытку с приглашением на свой, она вернулась обратно. Отец опять переехал, не сказав нам куда.
– Можем поискать его в Интернете, например, – предложила я.
Джош мрачно зыркнул:
– Зачем?
И я не смогла придумать ответ. Если найдем, он приедет? Или ему будет все равно? Наверное, да. И мы втроем договорились оставить все как есть. Хочет наш отец где-то пропадать – пусть.
И мы продолжили справляться с жизнью уже без него. Джош преодолел страх перед склонами и полтора года перебирался с одного горнолыжного курорта на другой, а Люси ненадолго сбежала в Аризону с парнем, который, как она утверждала, был бывшим профессиональным хоккеистом. В качестве доказательства она заставила его посреди ужина снять мост и показать, что у него нет зубов.
Вот так и шло.
Я знаю, что поведение отца – оскорбления, критика, то, как он заставил меня чувствовать себя ущербной и уродливой, – меня ранило. Я прочла достаточно статей о самопомощи в женских журналах и понимала, что через подобную жестокость нельзя пройти невредимой. С каждым мужчиной, которого я встречала, я держала ухо востро. Интересно, мне и правда понравился этот редактор или я просто ищу себе «папочку»? Люблю ли я этого парня, спрашивала я себя, или я просто думаю, что в отличие от отца он меня никогда не бросит?
И куда меня привела вся эта осторожность? Вот интересно. Я одинока. Человек, которому я нравилась настолько, что он хотел видеть меня членом своей семьи, мертв, а я даже не могла как следует выразить соболезнования. И теперь, когда Брюс наконец достиг той точки в жизни, когда мог меня понять, посочувствовать тому, через что я прошла, ведь сам пережил эту потерю, он даже не стал со мной разговаривать.
Как будто кто-то жестоко надо мной подшутил, выдернул из-под ног коврик, чтобы я рухнула, – другими словами, я опять чувствовала ровно то же самое, что и в ситуации с отцом.
Весы в Центре по проблемам веса и нарушения пищевого поведения Филадельфийского университета выглядели как тележки для мяса. Платформы были примерно в четыре раза больше обычных весов, с перилами по бокам. Взбираясь на такие, трудно не чувствовать себя домашним скотом, а с сентября мне приходилось это проделывать каждые две недели.
