В глазах прояснилось, в голове воцарился холодный порядок. Не то чтобы все мои проблемы резко улетучились – или хотя бы одна, что уж, – но впервые после того как тест на беременность показал мне плюсик, я почувствовала, что смогу с ними справиться. Теперь у меня был ориентир – я могу стать лучше как человек. Лучше как сестра, как дочь, как друг.
– Кэнни? – позвала мать. – Ты что-то сказала?
Я не говорила. Но в тот момент мне показалось, что я ощутила легчайший трепет в животе. Возможно, это была просто еда или мое беспокойство сыграло роль, я знала, что еще ничего не могу чувствовать на самом деле. Но это было похоже на трепет.
Как будто что-то махнуло мне рукой. Крошечной ручкой с пятью пальчиками, растопыренными, как морская звездочка в воде. Привет и до свидания.
В последний день отпуска, перед тем как отправиться обратно в город собирать по осколкам свою жизнь там, где я ее оставила, мы с мамой пошли поплавать. И я первый раз ступила в Еврейский центр с тех пор, как узнала, что именно там соблазнили мою мать. В парилке становилось как-то не по себе.
Но стоя в раздевалке и натягивая купальник, я поняла, что соскучилась по плаванию. По резкому запаху хлорки в носу и пожилым еврейским дамам, которые вышагивали по раздевалке совершенно голые безо всякого стеснения и в процессе обменивались рецептами и советами по уходу за лицом и телом. По ощущению поддерживающей меня воды и возможности забыть почти все, кроме ритма своего дыхания.
Мама проплывала полтора километра каждое утро и двигалась плавно, с эдакой массивной, солидной грацией. Я не отставала от нее примерно половину пути, затем проскользнула на пустую дорожку и некоторое время вяло гребла боком, ни о чем не думая. Роскошь, которую я скоро не смогу себе позволить. Если я хотела разобраться с ситуацией, как я это называла про себя, надо было все сделать в ближайшее время.
Я перевернулась на спину и подумала об ощущении за ужином в День благодарения. Крошечная машущая ручка. Нелепость какая. У этой штуковинки и рук-то еще не было. А если и были, она определенно не могла бы ими махать.
Я всегда выступала за возможность выбора. И никогда не романтизировала беременность, запланированную или нет. Я не из тех женщин, которые понимают, что приближается тридцатый день рождения, и начинают ворковать над каждой приезжающей мимо коляской, где сидит нечто со слюнями на подбородке. Некоторые мои друзья уже переженились, создали семьи. Но еще больше было друзей в возрасте плюс-минус тридцать, которые этого не сделали. Я не слышала, как тикают часики. И не впадала в одержимость «детишками».
Я перевернулась обратно и лениво поплыла брассом. Все дело в том, что я никак не могла избавиться от ощущения, что кто-то все решил за меня. Словно события вышли из-под контроля, и все, что мне полагалось, – это сидеть сложа ручки и ждать, когда все произойдет.
Я разочарованно выдохнула в воду, наблюдая, как вокруг клубятся пузырьки. Все-таки я почувствовала бы себя гораздо лучше, если бы снова услышала глас Божий, если бы точно знала, что поступаю правильно.
– Кэнни? – Мама заплыла на мою дорожку. – Еще два круга.
Мы закончили их вместе, подстраиваясь, вдох во вдох, взмах во взмах. А после я пошла за ней в раздевалку.
– Итак, – начала мать, – что с тобой происходит?
Я воззрилась на нее с удивлением.
– Со мной?
– Кэнни, я же твоя мать. Я знаю тебя двадцать семь лет.
– Двадцать восемь, – поправила я.
Она прищурилась:
– Я пропустила твой день рождения?
– Кажется, ты присылала открытку, – пожала я плечами.
– В этом все дело? Ты переживаешь, что становишься старше? У тебя депрессия?
Я снова пожала плечами. Мать беспокоилась все сильнее.
– Ты обращалась за помощью? С кем-нибудь говорила?
Я фыркнула, представив, насколько бесполезной в подобной ситуации окажется маленькая докторша, утопающая в своей одежде.
«Итак, Брюс, ваш парень», – начала бы она, листая блокнот.
«Бывший», – поправила бы я.
«И вы думаете об усыновлении…»
«Об избавлении».
– Ты беременна, – заявила мама.
Я застыла, уронив челюсть.
– Что?
– Кэнни. Я твоя мать. Матери такое чувствуют.
Я плотнее завернулась в полотенце, надеясь, что это не очередная тема, на которую моя мама и Таня заключали пари.
– И выглядишь ты точно так же, как я, – продолжала она. – Вечно уставшей. Когда я была беременна тобой, то спала по четырнадцать часов в сутки.
Я ничего не сказала. Не знала, что сказать. Понятно, что рано или поздно мне придется с кем-то обсудить этот вопрос, но сейчас просто не находила нужных слов.
– Ты уже думала об именах?
– Я не думала ни о чем, – ответила я с коротким хриплым смешком. – Ни о том, где я буду жить, ни что буду делать.
– И ты собираешься… – мать деликатно умолкла.
– Похоже на то, – сказала я.
Ну вот. Сказала вслух. Сделала реальностью.
– Ох, Кэнни!
Теперь ее голос звучал одновременно и восторженно и обреченно. Первое, видимо, от перспективы стать бабушкой (в отличие от меня мать как раз склонна ворковать над всем, что ездит в коляске). А второе от того, что ни одна мать не пожелает дочери оказаться в подобной ситуации.
