Вслед за ним я шагаю по коридору и спускаюсь по лестнице. Мысли мечутся в голове. Чего опасаются Сазерленды? Что всплывет вся правда о том несчастном случае и станет известно, что Паркер, пусть и случайно, виновен в смерти своей матери? Нет, это бессмысленно. С тех пор прошло уже несколько лет. Если за это время никто не докопался до правды, нет причин думать, что сейчас ситуация изменится. Да и слова Клайва, сказанные в убежище, никак не связаны с тем старым делом. «Такая смерть…»
Карточные долги? Или что-то еще?
У самого подножия лестницы Огастес шепчет:
– Сюда.
И тянет меня в комнату с окнами во всю стену и огромным камином, в котором потрескивают дрова и танцуют языки пламени. Странно, потому что кондиционер включен на полную мощность. Хотя, может, это способ уравновесить температуру? Обои на стенах чересчур перегружены деталями – огромные цветы и изогнутые ветки, на которых сидят приглаженные яркие птички. Если долго смотреть на них, начинает рябить в глазах.
Мы едва успеваем устроиться на жестком диване, как из коридора доносятся голоса.
– Ужин ровно в четыре, – сообщает Росс Сазерленд. – Оденьтесь подобающе.
– Как и всегда, – отвечает Аннализа, когда все втроем сворачивают за угол и входят в гостиную. Она тут же с громким вздохом бросается к Огастесу. – Дорогой, твое лицо! – Тетя проводит пальцами по его синяку. – Что случилось?
На щеке Огастеса дергается мускул. Он переводит взгляд с Аннализы на деда, затем на меня. И я напрягаюсь в ожидании его ответа, способного разрушить устоявшуюся жизнь Кэт.
– Ну? – Росс подходит ближе, чтобы получше рассмотреть. – Во что ты вляпался?
– Драка в баре, – отвечает Огастес, не сводя с меня глаз.
Задние фары машины Огастеса исчезают за стволами деревьев, и я с глубоким вздохом опускаю напряженные плечи.
По сути, я здесь в ловушке. Мне, как и советовал Огастес, остается только проведать Джейми. Вероятно, мама уже поела, немного восстановила силы и пребывает в полной растерянности. И мне придется ответить на ее многочисленные вопросы. Может, вместе мы придумаем какой-нибудь план, который наконец-то сработает.
Однако, войдя в дом, я слышу до боли знакомые звуки громкой рвоты, доносящиеся из туалета.
– Джейми? – несусь к ней.
– Опять началось, – стонет дрожащая мама, скорчившись над унитазом.
Охваченная чувством вины, я опускаюсь рядом с ней на колени и глажу ее по волосам. Она снова вся мокрая и очень бледная.
– Прости. Зря я заставила тебя поесть.
Зачем сунула ей эти мюсли? Да потому что хотела отвлечь и убедила себя, что не стоит ей вести разговоры о покушениях на пустой желудок.
Когда приступы рвоты проходят, я обнимаю Джейми за плечи, чтобы поднять на ноги.
– Пойдем обратно в постель.
Сгибаясь под ее весом, я с большим трудом практически несу ее на себе в спальню и кладу на кровать. Мама тут же сворачивается калачиком.
– Прости, – повторяю, закрывая пластиковый контейнер с мюсли, который она оставила на прикроватном столике. – Я думала, еда придаст тебе сил.
И резко замираю с контейнером в руке. Если бы мама приходила в себя после гриппа или другого вируса, то после еды ей, несомненно, должно было стать легче. Эти домашние мюсли Джейми ест каждый день, так отчего же они снова вызвали у нее тошноту? Или с ними что-то не так?
Снова открываю контейнер и заглядываю внутрь. Хрустящие коричневые мюсли, как всегда, выглядят совершенно неаппетитно. Я высыпаю их на пол, и в контейнере остаются лишь небольшие темные крупицы. Проведя пальцем по дну, осторожно слизываю прилипший к нему порошок. Фу! На вкус будто картон.
И тут я кое-что вспоминаю. Много лет назад, когда Джейми только начала есть более здоровую пищу, мы с ней готовили смузи. С клубникой и бананом, которые так нравились нам обеим. Но в тот раз, налив в блендер миндальное молоко, мама показала мне бутылочку с какой-то рыжевато-коричневой пудрой и предложила:
– Добавим зародыши пшеницы.
– Дай-ка попробую. – Я взяла у нее бутылочку, высыпала себе в рот немного пшеничных зародышей и тут же выплюнула. – Ну и гадость! Настоящий картон, – пожаловалась я и схватила банку содовой, чтобы смыть привкус изо рта.
– Зато полезно. Если смешать со всем остальным, ты их даже не заметишь.
Но после того смузи Джейми стало очень плохо. Всего одна столовая ложка зародышей пшеницы вывела ее из строя на несколько дней. С тех пор мама отказалась от глютена, и ее больше не рвало так… до этих выходных.
Подхватив с пола горсть мюсли, я внимательно разглядываю крупицы. И теперь замечаю то, на что прежде не обращала внимания: крошечные рыжевато-коричневые частицы. Зародыши пшеницы.
Высыпаю мюсли на пол и с громким вздохом сажусь на корточки. Хорошо, конечно, что причина недомогания Джейми стала ясна. Можно не волноваться – едва весь глютен выйдет из организма, она полностью придет в себя. Однако мама уже много лет не прикасалась к зародышам пшеницы и ни за что даже по ошибке не добавила бы их в мюсли.
Значит, это сделал кто-то другой.
