Но сотни солдат пришли, в том числе Нейт Шоумен, который к тому времени уже перестал, ездя по Канзасу, подозрительно вглядываться в каждую мусорную кучу, но на «балу рейнджеров» вскочил как ошпаренный, когда официант вдалеке уронил поднос с тарелками. Пришел и Джей Марч, довольный тем, что скоро станет сержантом, разочарованный тем, что девушки, которая обещала ждать его в аэропорту, там не оказалось, и по-дружески завидовавший солдатам, которым предстояло получить медаль. Пришел и сержант Гитц, которому предстояло получить медаль и у которого вскоре найдут не только ПТСР, но еще и мозговые нарушения из-за сотрясений, вызванных многими взрывами, и в придачу — по его собственным словам — «какой-то комплекс вины, комплекс выжившего, хрен его знает, что это такое». «Я чувствую себя грязным из-за всего этого. Спрашиваю себя: получу прощение или нет?» — сказал он раньше, хотя его ждала медаль «Бронзовая звезда» за доблесть — награда за спасение солдат в июне. Джошуа Этчли, один из спасенных, тоже пришел и, когда выкликнули его имя, под аплодисменты сотен солдат вынул свой искусственный глаз и высоко подбросил в воздух. Присутствовало восемь серьезно раненных, в том числе сержант Эмори — в Камалии ему пуля попала в голову, и теперь, услышав свое имя, он собрал до последней капли все накопленные за время лечения силы и встал с инвалидного кресла. Дрожа, двинулся вперед. Весь скособоченный. Левая рука тряслась. Голова деформирована. Речь по-прежнему невнятная. Память по-прежнему неотчетливая. Мысли — по-прежнему мысли человека, который однажды пытался прокусить себе вены на запястьях. Но одну минуту он стоял, ни на что не опираясь, и не потерял равновесия, и все остальные солдаты один за другим тоже поднялись на ноги.
Славный выдался вечерок. Были речи, была еда, была музыка и масса выпивки, и в самый сумасшедший момент Джо Миксон, единственный выживший после взрыва 4 сентября, выкатился на танцпол в своем инвалидном кресле и начал кружиться. К спинке кресла было прикреплено древко с большим американским флагом, но еще более впечатляющим был вид самого Миксона: он снял с себя все, кроме белья, галстука-бабочки и чистых повязок на своих культях. Вновь находясь среди товарищей, он выглядел в тот вечер таким, каким был на самом деле: никаких искусственных ног, никакой бионики, никакой микроэлектроники, никаких Раненых Воинов — просто раненый с двумя культями, здорово поддатый, крутящийся все быстрее, все быстрее в одних трусах и галстуке-бабочке с развевающимся позади американским флагом и орущий во всю глотку в последние часы существования батальона 2-16:
— Спасибо, подполковник К.! Спасибо, подполковник К.! Спасибо, подполковник К.!
— Летят, — сказал Брент Каммингз, стоя на посадочной площадке.
Все посмотрели туда, куда смотрел он, — на небосклон далеко за Рустамией — и тоже увидели. Две тени. Вертолеты приближались стремительно, и, приземляясь с крутящимися винтами на площадке и откидывая задние люки, они напоследок хорошенько обдали солдат вонючей рустамийской пылью.
Вот ведь местечко.
Гребаная пыль.
Гребаная вонь.
Гребаное всё.
Гребаное место.
— Разница вот в чем, — сказал Джордж У. Буш 10 января 2007 года. Прошло ровно пятнадцать месяцев, и за это время разница была пущена в дело целиком. Когда вертолеты взлетали, люки все еще были открыты, и обзор был отличный, так что Козларич мог бросить последний взгляд на «большую волну». Но он предпочел закрыть глаза. Да, они победили. Он был в этом уверен. Они действительно стали той самой разницей. Все действительно шло хорошо. Но он насмотрелся досыта.
