— Почему у меня голова болит? — спросил он опять.
— Потому что ты упал с лестницы, — ответил сержант, который находился в «хамви» около него, лежал с ним рядом по пути в госпиталь и держал его за руку.
— О… — произнес Эмори.
Потом он поднял другую руку и посмотрел на нее.
— Откуда у меня кровь на руке? — спросил он.
— Ты с лестницы упал, — сказал сержант, крепче сжав ладонь Эмори.
Эмори перевел взгляд на сержанта.
— Первый сержант, мне капец, да? — спросил он.
Почти в это же время на еще одной улице в Камалии старшему сержанту Джареду Стивенсу пулей раскроило нижнюю губу.
Когда это произошло, он двигался назад. Так солдат учили: не стой долго на одном месте, перемещайся, не будь мишенью. Стивенс так и делал, и хорошо, что он двигался назад, а не вперед, поэтому пуля не попала ему ни в рот, ни в челюсть, ни в подбородок, а только черкнула вдоль губы, оставив длинный порез.
Тоже в «хамви», тоже в медпункт.
— Ясно, — сказал Козларич, услышав по рации о третьем раненом, а потом опять переключился на проблему, которая занимала его непосредственно. Б
Ситуация была плохая и менялась к худшему — Козларич это понимал. Ничего подобного не предполагалось. Обыскивать дома? Да, и они это делали. Выслеживать боевиков? Да, и они это делали. Но если целью операции, как говорилось в ее плане, было показать 60 тысячам жителей Камалии, что американцы пришли «очистить ваши жилые кварталы и повысить качество вашей жизни», эта цель не достигалась.
Пора было заканчивать операцию. Козларич радировал солдатам, чтобы закруглялись, и направил свою колонну вокруг протестующих. Вначале переместился на несколько кварталов к северу, а затем, когда началась стрельба, двинулся на восток, между канализационными траншеями, пока не доехал до взорванного здания макаронной фабрики.
Немалая его часть обвалилась внутрь. Стены в основном продолжали стоять, но были исчерчены глубокими трещинами. Да, фабрика была разрушена.
На другой стороне улицы, однако, находилась другая фабрика, Козларич вошел внутрь посмотреть, и ему понравилось то, что он увидел, — если не считать самовольно поселившейся на нижнем этаже семьи из одиннадцати человек разного возраста, от маленьких детей до старика с артритом, лежавшего на матрасе, над которым кто-то приклеил плакат с Муктадой аль-Садром.
— Уйдут они, если мы им заплатим? — спросил Козларич переводчика. — Скажите им, что я им дам триста долларов.
— Этого мало, — передал ему переводчик ответ человека, который, видимо, был главой семьи.
— Мало? — переспросил Козларич. — Разве? — Он был смущен. — Им ведь тут ничего не принадлежит.
Переводчик пожал плечами.
— Я могу ему заплатить тысячу долларов, — сказал Козларич.
— Дайте мне немножко больше, — был ответ. — Тысячу пятьсот.
Козларич огляделся. Ему нужен был КАП, и это здание, по правде говоря, было лучше, чем макаронная фабрика даже в невзорванном состоянии.
— Скажите ему, что ко вторнику они должны уйти, — распорядился он, и вторая рота получила КАП, а одиннадцать бездомных — полторы тысячи долларов, чтобы найти себе жилье.
Очень длинный день близился к концу, и он двинулся теперь на юг. На отдалении, у противоположного конца макаронной фабрики, виднелась хижина. Она осталась неповрежденной, но людей рядом видно не было, никакого сохнущего белья, никаких признаков жизни вообще. Он поехал дальше — за пределы Камалии, обратно на ПОБ, в свой кабинет, к своим электронным письмам, к первым сообщениям об Эмори, которые были неутешительными. Сообщалось, что он в хирургическом отделении, состояние — крайне тяжелое. Сообщалось, что у него в госпитале пропало зрение, что у него началась паника и его ввели в искусственную кому. Был момент, сказал Каммингз Козларичу, когда их ошибочно известили, что он умер.
— Гребаные мудаки, — ругнулся Каммингз.
Вошел Стивенс с распухшей губой — ему ввели ксилокаин, зашили рану, дали обезболивающие таблетки — и доложил Козларичу, что он укрывался за стенами, двигался, старался все делать правильно.
— Я повернулся — и тут… опа! — сказал он, еле ворочая языком.
— Ты не только старался, но и делал все правильно, — заверил его Козларич. — Иначе тебя бы тут не было.
Вошел Заппа с двумя затампонированными и зашитыми отверстиями в теле — доложить, что по Божьей воле, милостью Иисусовой и молитвами жены, которая платит десятину, поет гимны и читает Библию два, а то и три часа в день, он чувствует себя хорошо.
— Герои, так вас и так, — сказал им обоим главный сержант Маккой.
Стивенс попросил разрешения выйти и позвонить жене.
