Во-первых, беседка. Когда Козларич проходил мимо нее утром, там было пусто, но поздно вечером и ночью ее наполняли матери и жены, которым не спалось — иным даже в четыре утра. Сказав об этом Козларичу, Джудит Маркелз, руководитель программы в Центре Поддержки Воина и его Семьи, заметила, что порой в беседке собирается до двадцати женщин — в любое время года, в любую погоду. «Чтобы дети могли мирно расти, воплощая в жизнь свои мечты» — вот чего, по словам президента Буша, хочет всякая мать, но здесь, в беседке, материнским желаниям были присущи свои особенности. Многие здесь курили. Иные пили. Иные принимали лекарства от проблем с пищеварением, и большинство были на антидепрессантах. «Если мать двадцать часов в сутки проводит в ожоговом отделении около сына, который кричит от боли, то она поддерживает себя чем может», — объяснила Маркелз.
Во-вторых, помещение перед ожоговым отделением, где Козларич, дожидаясь, пока его впустят к Данкану Крукстону, встретился с одной из этих матерей — Ли Крукстон — и одной из этих жен — Меган Крукстон. Обе жили в АМЦБ с 6 сентября, когда туда привезли Данкана. Сейчас, спустя четыре с половиной месяца, они уже были привычны здесь ко всему, но они знали при этом, какое впечатление может произвести первое посещение Данкана, и хотели подготовить Козларича.
— Большую часть времени невозможно понять, что он хочет сказать, — сообщила ему двадцатилетняя Меган, на которой Данкан женился за несколько месяцев до отправки в Ирак. — Он пока что не может сомкнуть губы.
— Но он работает над этим, — добавила Ли.
— В последний раз я видел Данкана сразу после… после… — начал Козларич и запнулся, увидев другого пациента, идущего по коридору. Его лицо было обожжено так, что живого места не оставалось. Он шел так медленно, что казалось: малейшее трение кожи о воздух причиняет ему боль.
— Как дела? — спросил пациента, когда он приблизился, сопровождающий, приставленный к Козларичу.
— Нормально, — ответил тот, и, когда он прошел, Ли Крукстон проводила улыбкой этот образ того, чем, она надеялась, станет когда-нибудь ее сын.
— Вот идет история со счастливым концом, — прошептала она.
Покоробленная, сдавленная, упрямая надежда — вот чем было наполнено это помещение, где Ли и Меган теперь по очереди рассказывали Козларичу, сколько операций перенес Данкан и сколько раз он был на волоске от смерти.
— Врачи говорят: «Я даже гадать больше не хочу. Ничего не могу вам сказать», — промолвила Меган.
— Они говорят: «По поводу Данкана мы просто отказываемся теперь что-либо прогнозировать: он опровергает все наши прогнозы», — подхватила Ли.
— Я слышал, он, кажется, один из трех, кто выжил после такого тяжелого ранения, — сказал Козларич.
— Да, нам тоже так говорили, — подтвердила Ли.
— Невероятно, — сказал Козларич. — Вы, наверно, постоянно молитесь.
— Да.
— Все время.
— Он настоящий боец, — сказала Меган.
— Он живуч как кошка, — добавила Ли. — Но какой еще у него запас живучести — вот вопрос.
— Да, — сказал Козларич.
— Но он выглядит лучше. Намного лучше, чем три-четыре недели назад, — продолжила Ли.
— Когда его только сюда привезли, нас предупредили, что мы должны аккуратно следить за тем, что говорим ему, потому что может случиться так: мы ему скажем что-то, а потом он уснет и забудет, и нам придется повторять все заново, — сказала Меган. — И вот однажды, в начале октября, он стал задавать всякие вопросы, и у меня было ощущение — я должна ему рассказать, должна. И вот мы пришли к нему вдвоем, и мы выли, когда рассказывали…
— Мы обе были в ужасном состоянии… — вставила Ли.
— …и мы стали ему объяснять: «Ты знаешь, у тебя обе ноги ампутированы». А он: «Что, обе?» — «Да. И еще правая рука и левая кисть». Он говорит: «Понятно. Но мне нужны подробности». И мы рассказали ему все, что знали про это, а потом ему захотелось услышать, что было с нами: как нам сообщили, как мы сюда приехали, а потом мы сказали ему про его товарищей, которые погибли, и его мама ему говорит: ты не должен чувствовать себя виноватым…
— …что ты жив, а они нет, — объяснила Ли.
— … а он ответил, что не думает так о смерти, сказал, что ребята погибли со славой. А его мама говорит: «А ты ранен со славой», и он согласился: «Да, это так».
— Мне кажется, он знал, что искалечен, — предположила Ли. — Но его все время так накачивали лекарствами, притупляющими ум…
— Он принял это гораздо легче, чем мы думали, — сказала Меган.
— Мы были в худшем моральном состоянии, чем он, — сказала Ли.
— Он говорит, что временами впадает в уныние, но потом преодолевает его, — продолжила Меган. — Сказал, что какое-то время было тяжело просыпаться и осознавать свое положение. Иногда ему хотелось опять оказаться в Ираке, потому что тогда у него были бы руки и ноги.
— Он сказал: «Если бы я снова был в Ираке, это бы значило, что со мной ничего не случилось», — сказала Ли. — А я ему говорю: «Но это случилось, и я знаю, что ты выдержишь. Ты крепкий парень и много раз это доказывал». И я добавила: «Ты знаешь, что мы отдадим все силы, чтобы помочь тебе во всем».
