Она спустилась вниз. Посмотрела на безмолвную фотографию, стоявшую на холодильнике. На муже была белая рубашка. На всей семье, когда они ходили в «Сирс» фотографироваться, были белые рубашки. Это было перед самым отъездом. Сейчас, спустя почти одиннадцать месяцев, она, конечно, скучала по нему, но к этому дело не сводилось.
— Я думаю, это обида. Глубокая личная обида. Негодование. На то, что это будет пятнадцать месяцев. На то, что я ращу детей одна. Что я должна справляться с жизнью в одиночку, — сказала она. — Ненавижу эту войну за то, что она сделала с моей жизнью.
Этого она тоже ему не писала. В ее электронном письме, где ничто, кроме времени отправки — 0.44 ночи, не указывало на ее усталость, говорилось дальше: «Школы завтра опять закрыты. Выпало еще больше осадков, так что мы, пожалуй, махнем на ледяную горку и всласть покатаемся! УХ! Помчимся во весь опор! Чем не способ приобщить детей к экстремальным видам спорта?! Я так ждала этой возможности выплеснуть адреналин!! Ха-ха! Я, конечно, понимаю, что без тебя это будет далеко не так весело, но что касается адреналина — я думаю, мы найдем случай вместе выплеснуть его в январе!!!»
На январь приходилась большая часть его отпуска. Он должен был вылететь из Багдада через шестнадцать дней.
— Меня беспокоит январь, — призналась она. — Каким он приедет?
«Я горжусь тобой! — написала она ему. — Твоя жена Стефани».
И вот пришла его очередь.
Домой.
Его томило нетерпение.
Он вылетел 27 декабря в час ночи. Сначала отправился в Форт-Райли, оттуда с семьей в Орландо, штат Флорида, оттуда опять в Форт-Райли, оттуда в Багдад — но перед этим заехал в Армейский медицинский центр Брука в Сан-Антонио посетить некоторых своих солдат, получивших серьезные ранения. После встречи с семьей это было второе, к чему он готовился, чего он ждал.
Несколько человек из его батальона уже побывали в АМЦБ и вернулись потрясенные. Среди них был специалист Майкл Андерсон, который 4 сентября ехал позади подорванного «хамви», в трех машинах от него. Через месяц, отправившись в отпуск, он поехал в АМЦБ к Данкану Крукстону, одному из двоих выживших солдат в этом «хамви».
— Смотришь, и сердце кровью обливается, — рассказывал потом Андерсон. — Я же помню Крукстона, каким он был. Взрослым парнем. А теперь, честно вам говорю, он выглядел как ребенок. И не скажешь, что взрослый человек. Ног нет. Правой руки нет. Левой кисти нет. Весь перебинтован. В защитных очках. Туловище в сетке какой-то. Не хочется такое говорить, но это жуть была, если честно, увидеть таким своего товарища. Дрянь была просто. Проклятое 4 сентября по новой.
Крукстон был одним из тех, кого хотел повидать Козларич. Всего их там было четырнадцать, включая шестерых, с которыми встретился, приехав в отпуск и проведя несколько часов в АМЦБ, Нейт Шоумен. Один потерял обе ноги ниже колен. Другой потерял глаз. Третий — большой кусок левой ступни. Четвертый — большой кусок правой ступни. Пятый — правую руку ниже локтя. Шестой — правую кисть. Они сидели в кафетерии за ланчем, и в какой-то момент кто-то помянул Козларича.
— Не хочу больше видеть этого мудака, — сказал один из солдат.
Я говорю людям вот что. Я говорю людям здесь, в Америке, что иракская мать хочет для своих детей того же, чего хочет американская мать, — чтобы дети могли мирно расти, воплощая в жизнь свои мечты, чтобы дети могли выходить из дома и играть, ничего не боясь.
— Парни будут очень рады встретиться с вами, сэр, — сказал Козларичу сопровождающий в АМЦБ.
