— Ты не знаешь, на что я способна; снег тоже жжет и вызывает жар, если знать, как его употребить. Твое равнодушие наполовину притворное, и хорошая взбучка докажет это.
— Давай, это не повредит мне и развлечет тебя, как сказал большой мужчина бившей его маленькой жене. Смотри на меня, как на мужа или ковер, и бей, пока не устанешь, если такого рода занятие тебе по душе.
Глубоко уязвленная и желая увидеть, как он стряхнет столь изменившую его апатию, Эми наточила карандаш и язык и начала:
— Мы с Фло придумали тебе новое имя — Лодырь Лоренс. Как тебе нравится?
Она думала, что это рассердит его, но он лишь подложил руки под голову с невозмутимым:
— Неплохо, спасибо, мои юные леди.
— Хочешь знать, что я на самом деле думаю о тебе?
— Жажду услышать.
— — Так вот, я тебя презираю.
Если бы она даже сказала: «Я ненавижу тебя» — надуто или кокетливо, он засмеялся бы, и это ему, пожалуй, даже понравилось бы, но ее серьезный, почти печальный тон заставил его открыть глаза и быстро спросить:
— Почему, если позволите узнать?
— Потому что, имея все возможности быть хорошим, полезным и счастливым, ты испорченный, ленивый и несчастный. — Сильно сказано, мадемуазель.
— Если нравится, я продолжу.
— Прошу; это, пожалуй, интересно.
— Я так и знала, что ты найдешь это интересным: эгоисты любят поговорить о себе.
—
— Да, большой, — продолжила Эми спокойным, сдержанным тоном, производившим в тот момент не меньшее впечатление, чем самый гневный. — Я докажу тебе это, поскольку изучила тебя, пока мы были вместе. Ты за границей уже шесть месяцев и не делаешь ничего другого, как только тратишь зря время и деньги и приносишь разочарование своим друзьям.
— Разве человеку после четырехлетней зубрежки не положено никаких удовольствий?
— По твоему виду не скажешь, будто ты много их получаешь. Во всяком случае, тебе от них ничуть не легче, насколько я могу судить! Когда мы встретились, я сказала, что ты изменился к лучшему. Теперь я беру свои слова обратно. Я считаю, что ты далеко не так хорош, как был, когда я уезжала. Ты стал страшно ленивым, любишь болтовню, тратишь время на пустяки, доволен, когда тебя ласкают и тобой восхищаются глупые люди, вместо того чтобы стремиться быть любимым и уважаемым умными людьми. И это с деньгами, талантом, положением в обществе, здоровьем и красотой — ах, ты совсем как то Старое Тщеславие! Но это правда, и я не могу не сказать этого: располагая всеми этими сокровищами, ты не находишь другого занятия, кроме как бездельничать, и вместо того, чтобы быть таким, каким бы ты мог и должен быть, ты всего лишь… — Тут она остановилась, и во взгляде ее была и боль и жалость.
— Святой Лоренс на горячих угольях, — произнес Лори, любезно заканчивая ее фразу. Но урок начал приносить плоды: в глазах был живой блеск, а прежнее равнодушное выражение сменилось полусердитым-полуобиженным.
— Я предполагала, что ты так воспримешь мои слова. Вы, мужчины, говорите нам, женщинам, что мы ангелы и можем сделать из вас, что хотим, но стоит нам честно попытаться сделать вас лучше, как вы смеетесь над нами и не хотите слушать. Это ясно показывает, чего стоит ваша лесть. — Эми говорила с горечью и отвернулась от несносного мученика, простертого у ее ног.
Через минуту на страницу ее альбома легла рука, мешая ей рисовать, и Лори произнес, подражая ребенку, который просит прощения:
— Я буду хорошим, очень хорошим!
Но Эми не засмеялась; она стукнула карандашом по протянутой руке и серьезно сказала:
— Тебе не стыдно, что у тебя такая рука? Она нежная и белая, как у женщины, и вид у нее такой, будто она никогда ничего не делала, только носила лучшие перчатки от Жувена и собирала цветы для дам. Слава Богу, что ты не щеголь, и я могу радоваться, что на ней нет бриллиантов и больших перстней-печаток, только маленькое колечко, которое давным-давно дала тебе Джо. Дорогая Джо, как я хотела бы, чтобы она была здесь и помогла мне.
— Я тоже хотел бы!