— Алешу?! Развлекаться над гробом? — она свирепо смотрела на мать. — Неужели ты думаешь, что я способна? Что я смогу…
Мать вяло улыбнулась:
— Не знаю, как ты жить будешь. Как жить…
Новогоднюю ночь, вот уже третий год подряд, Молочков проводил один. И в этот раз он отклонил предложения товарищей и сослуживцев повеселиться, отвлечься или хотя бы развлечь одиноких женщин, которых, как показывают демографические подсчеты, на двадцать миллионов больше, чем мужчин.
Он купил бутылку кислого вина, яблок, банку рыбных консервов, вывалил все на письменный стол и улегся на диван с книжкой неизвестных ему современных английских поэтов. Нужно было написать аннотацию на сборник, и то, что в новогоднюю ночь без суеты и пустых надежд он занимался будничным делом, наполняло его ощущением покоя и уюта. Стихи, которые ему особенно нравились, он старался перевести на русский и негромко читал вслух.
— «Я люблю тебя. Моей любви ты прости ее земные сроки…» — прошептал он и повторил погромче: — Земные сроки.
Раздались два звонка. Это к нему. Ошибка? Или Звонцов уже поссорился с женой и сбежал, не дожидаясь двенадцати?
Он открыл дверь и опешил. Перед ним стояла Лика. Неузнаваемо прекрасная Лика в сверкающих каплях растаявшего снега на волосах, в пуховом платке.
Он хотел сказать ей что-нибудь рыцарски-любезное, а вместо того спросил:
— Как вы догадались, что я дома?
— Слышала, как вы говорили по телефону, что будете встречать Новый год в одиночестве. А мне надоело одиночество. Вы не сердитесь?
— Я рад.
Это была почти правда. Как все люди, живущие однообразной, одинокой жизнью, он очень ценил неожиданности. Только неловко, что после той памятной полубессонной ночи он избегал Лику. За все время не обменялся словом. Правда, это не составило труда, она тоже не замечала его. Но вот, оказывается, слышала, что он сказал по телефону. Слышала и запомнила.
Лика поставила на стол бутылку шампанского. Развернула газету, вынула две ветки мимозы.
— Ваза есть? — спросила она.
Цветы пришлось засунуть в боржомную бутылку.
— Это ничего, — успокоила она Молочкова, — желтое и черное — это даже красиво. Я знала, что у вас нет вазы.
Она казалась Молочкову удивительно женственной в строгом черном платье с высоким воротником. Пышная прическа совершенно изменила даже выражение ее лица, обычно заносчивое, супротивное, как про себя уже давно определил его Молочков. Он не уставал любоваться этим сказочным превращением.
— А что вы еще знаете обо мне? — спросил он, чтобы что-нибудь сказать.
— Что у вас мало друзей. Вы были ранены на войне. Разошлись с женой пять лет назад. На днях потеряли кашне. Любите Томаса Манна. Равнодушны к служебным успехам. Обедаете не каждый день. Обожаете Ленинград. Водку не пьете. По утрам подолгу смотрите в окно. Музыка — Моцарт и Бах. Ненавидите мещанство, ханжество, фальшь всякую… — Она отбарабанила все это, как урок, к которому долго готовилась, захлебнулась и добавила: — Я — тоже…
Молочков слушал ее, опустив глаза. Все, что она говорила, было верно, хотя напоминало вульгарное гадание по почерку, и ему представлялось, что речь идет вовсе не о нем. Такие вкусы и привычки могли бы быть у молодого Робеспьера или, наоборот, у Кропоткина, Ван-Гога, Чичерина… Какая ерунда! Там был талант, позитивная программа. И все-таки какая-то негативная, статическая, фоновая сторона характера могла быть именно такой. Упрекаешь себя за пассивность, а в сущности отказ от поступков часто требует не меньше воли, чем сами поступки. Тоже чепуха. Мысли путались, но он чувствовал, что поднимается в собственных глазах. Когда, откуда она так много узнала про него? До сих пор ему не приходилось быть объектом наблюдений, такого пристального внимания.
Пауза затянулась, но неловкости не было. Лика с ногами сидела на диване, поглядывала на часы.
— Без четверти двенадцать, — сказала она.
Молочков открыл бутылки, банку с консервами, нарезал хлеб. Шампанское вскипело в грубых граненых стаканах, но сегодня и они не смущали его.
— Проводим? — спросил он.
Она кивнула. Стаканы глухо стукнулись.
— А ведь я-то ничего не знаю про вас, — сказал Молочков.
— Могу рассказать. Вот выпьем еще, и расскажу.
Она налила полный стакан и выпила разом.
То, что услышал Молочков, вероятно, было историей обычной, случавшейся во многих семьях. Необычно было только отношение Лики ко всему, что произошло.
Пока была жива мать, она росла веселой, избалованной девочкой. Часто болела и считалась первым лицом в доме. Отец, талантливый инженер-энергетик, принимал это как должное. Были поездки в Прибалтику на голубом «Москвиче» первого выпуска, семейные праздники, пироги со свечами. В доме постоянно толклись московские и иногородние товарищи институтских времен, были елки с бенгальскими огнями, и еще были равноправные члены семьи — овчарка Грета и кот Силантий. Если Лика болела, мама брала ее к себе на постель, прикрывала настольную лампу платком с большими розами и, когда девочка просыпалась среди ночи, пела песню про то, как ветра спрашивает мать, где изволил погулять.
