– Ты опять, – сказала она. Я взглянул на нее. – Отталкиваешь нас. Замыкаешься в себе.
Я покачал головой. Просто я устал.
– Где вы сегодня были?
– Ездили поговорить с Карлосом Пекой. А потом сходили в Ройс-холл.
– И?..
– У него в диване торчал мясной нож. Он хранит прах брата в коробке и угрожал нам пистолетом.
– Господи, Пол!
– Честно говоря, он пообещал пригрозить нам пистолетом. Пистолета мы не видели.
– Вызвали полицию?
– А что им сказать? Что он живет в свинарнике? У него на ляжке потертость.
– Если ты считаешь, что он замешан…
– Я начинаю подозревать, что мое мнение ничего не меняет.
Дети попросили карамельный десерт. Его принесли горящим. Они сыграли в «камень-ножницы-бумага», чтобы решить, кто будет задувать, но, пока спорили, огонь сам погас.
Вернувшись в отель, мальчики уснули, не раздевшись. Мы стянули с них носки, укутали одеялами и ушли с Фрэн в ванную искупаться. Она достала свечки, привезенные в гигиеническом наборе. Фрэн очень серьезно относится к приему ванны. Она любит, чтобы вода чуть ли не кипела. Я в шутку говорю, что она в прошлой жизни была омаром. Ванна в номере оказалась маленькой, но мы справились. Я устроился спиной к стене, а она легла вплотную, упираясь ногами в дальний конец. Свет погасили, мерцали свечи.
– Я хочу знать, – сказала она, – до какого момента мы будем сражаться.
Ее волосы пахли лавандой со слабым отзвуком му-шу. Я слишком устал для разговоров.
– Как скажешь, – ответил я.
– Я серьезно. Мне кажется, я тебя теряю. Отдаю ему.
– Это не соревнование.
– Чушь. Ты считаешь, что был плохим отцом, и ошибаешься. Ты сделал все, что позволяли обстоятельства. Он знает, что ты его любишь. Знает, что ты все для него делал.
– Все ли?
– Я хочу сказать, что ты должен беречь себя. За стеной спят два мальчика, которые нуждаются в тебе больше него. Алекс на грани. Мы многого добились в прошлом году, но в нем накопилось столько гнева… А Вэлли в том возрасте, когда ищут образец, ролевую модель. Ты нужен им.
– Я с ними. И всегда буду. Но что, если бы в камере был Алекс? Если бы его обвинили в преступлении, которого он не совершал?
Фрэн промолчала.
– Ты думаешь, это он стрелял, – сказал я.
– Я думаю, он трудный ребенок, – сказала она. – Сколько его знаю, он всегда был со странностями.
– Со странностями…
– Он никогда не смотрел в глаза, когда я с ним говорила. Ни с того ни с сего бросил учебу. Болтался по стране.
– Не болтался. Изучал страну.
– На дворе не восемнадцатый век, – напомнила она. – Он ночевал в машине.
– Работал.
– Три недели там, шесть недель здесь. Не пытайся найти в этом романтику. Для двадцать первого века такое поведение ненормально. Я наблюдала за тобой с тех пор, как он бросил колледж. Ты еще до стрельбы стал печальнее, рассеяннее.
– Мы ему нужны.
– Нужны ли? По-моему, он изо всех сил пытался доказать, что ему никто не нужен.
Вода остывала, и я заметил, что дрожу.
– Когда он был ребенком… – начал я.
– Он и ребенком был таким же, – возразила она. – То есть пойми меня правильно: он мне нравился. Он был забавный и заботливый. И мальчикам нравилось, что у них есть старший брат. Он им фокусы показывал, боже мой! Но когда я с ним говорила – еще в пятнадцать лет – мне всегда казалось, что он только наполовину здесь. Такое у него было свойство – становиться полупрозрачным.
Я обдумал ее слова и попытался представить – полупрозрачный мальчик. Фрэн не знала его младенцем, ползунком. Не знала отчаянного, страстного ребенка, который жил ради игрушечного грузовичка и спал с пластмассовым самолетиком, как другие дети – с плюшевым мишкой.
– Я только помню, как он принял Алекса с Вэлли, – сказал я вслух. – Как он с первой минуты стал их защитником. Показывал им, что значит быть взрослым, учил застилать кровати, чистить зубы нитью. И у него всегда находилось время с ними поиграть, посидеть на полу…
– Знаю, – ответила она. – Он с ними прекрасно ладил, и они его любят. Я только хочу сказать, что с нами он был не таким. Стоило взрослому с ним заговорить, и он принимал такой… я бы сказала, скептический вид. Был вежлив, но иногда казалось, что это притворство. Что он ведет себя, как нам хочется, чтобы от него отстали.
Я смотрел, как на головке душа собирается капля воды. Сначала крошечная, как булавочная головка, она разбухала, удерживаемая поверхностным натяжением, пока тяжесть не пересиливала. И тогда она падала прямо вниз, разбивая воду в ванне с явственным звуком «плип».
Фрэн отодвинулась и повернулась так, чтобы видеть меня.
– Я тебя люблю, – сказала она. – Я никого так не любила. Но ты должен смириться с тем, что, как ни старайся, твой сын никогда не будет таким, как тебе хочется. Даже если его чудом оправдают и освободят, не удивляйся, когда он сбежит при первой возможности. Я просто не хочу, чтобы тебе снова было больно.
